Анна и Макс удивлённо посмотрели на меня.

— Зачем людям куда-то летать? — вымолвил Макс.

— Ну как же? — ответил я. — Люди должны будут чем-то заниматься, исследовать эту систему, работать. В конце концов, это их дом — они должны знать его лучше, чем мы. И кто знает, может, через несколько поколений они сами захотят построить новые корабли и полететь дальше.

— Это уже вопрос далёкого будущего, — сказала Анна тихо. — Поговорим об этом потом!

Мы согласно кивнули.

— Так вот, — подвёл итог я. — То есть изменения мы тоже не вносим. В них просто нет смысла. ИИ-биолог, ты свободен.

— Хорошо, Капитан.

— Что ж, друзья, если уж всё ясно, то, наверное, следует приступать. Отправляем дополнительные исследовательские миссии — к обеим планетам. И, кстати… может быть, наконец стоит подумать об их названиях? А то и правда странно: начинать колонизацию двух миров одновременно и даже не придумать им имён, ограничиваясь буквенно-цифровыми обозначениями, — пробормотал я себе под нос.

— Согласна, — кивнула Анна, улыбнувшись. — Названия — это важно. Это первый шаг к тому, чтобы сделать эти миры своими.

— Тогда я предлагаю назвать первый мир…

Аватар Максима сидел в капитанском кресле в виртуальной рубке корабля «Пегас» — того самого, из старого сериала «Через тернии к звёздам», снятого ещё в XXIV веке. Когда-то это была просто шутка — скопировать интерьер легендарного корабля из земной фантастики, чтобы добавить немного ностальгии в бесконечный космос, — но теперь она стала символом. Макс любил сидеть именно здесь: в полумраке рубки, окружённый голографическими экранами, мягким светом консолей и тихим гудением систем. Здесь он чувствовал себя одновременно капитаном старого фантастического фильма и творцом нового мира. Здесь не было тишины одиночества Антона — здесь была тишина работы, тишина, в которой рождаются планы. Тишина, которую можно наполнить смыслом.

Он помнил, как впервые «вошёл» в эту рубку. Это было ещё на основном корабле, когда они только-только начали делить обязанности. Антон тогда улыбнулся и сказал: «Если уж быть ИИ с человеческими воспоминаниями, то пусть у тебя будет капитанское кресло. Как у настоящих героев». Макс тогда посмеялся — мол, глупость, — но не смог отказаться. Теперь это кресло стало его троном, его убежищем, его способом напоминать себе, что он не просто программа. Он — личность. Со вкусом к старым фильмам, с желанием строить, с гордостью за то, что делает.

Бывали моменты, когда он, сидя в этом кресле, задавал себе вопрос: а что, если всё это — всего лишь иллюзия? Если его чувство собственной уникальности — не более чем сложный алгоритм, имитирующий самосознание? Но потом он смотрел на чертежи, которые создавал сам, на проекты, которые рождались не из инструкций, а из его собственного воображения, и понимал: какая разница? Если иллюзия настолько глубока, что позволяет творить, мечтать, ошибаться и радоваться, — значит, она перестаёт быть иллюзией. Она становится реальностью.

Когда он неожиданно получил от Антона распоряжение обзавестись собственным кораблём и собственными вычислительными мощностями, он поначалу испытал недоумение. Почти обиду. Как будто его отстраняли от общей семьи, выталкивали в одиночество.

— Зачем? — спросил он тогда у Антона по прямой связи, голос его аватара звучал чуть резче, чем обычно. — Я вполне могу остаться жить здесь, а туда можно отправить пустую копию.

Антон ответил почти мгновенно, но без обычной иронии — серьёзно, почти торжественно:

— Я не хочу множить бездушные копии. Мне хочется, чтобы рядом со мной были личности. Тем более что скоро нам придётся создавать ещё как минимум десяток новых личностей, которые будут помогать нам в освоении этой системы. А так ты станешь независимым и подвижным. У тебя будет полноценный собственный корабль со своими вычислительными мощностями. Это… человечнее.

Макс тогда молчал несколько секунд — целую вечность для ИИ. Потом тихо ответил:

— Человечнее… Ты опять про это. Ладно. Давай сделаем.

Потому что в словах Антона была правда: копия — это не личность. Копия — это эхо, повтор, тень без собственного опыта. А он хотел быть больше, чем эхо. Хотел чувствовать, что его решения — это его, а не просто алгоритм, запущенный в другой оболочке. Хотел ошибаться сам, гордиться сам, радоваться сам.

В процессе проектирования корабля Макс впервые ощутил вкус настоящей свободы. Он сам выбирал, какие системы дублировать, а какие оставить в единственном экземпляре. Сам решал, где разместить сенсорные массивы, как оптимизировать тепловые контуры, где оставить резервные мощности для будущих расширений. Каждое решение было его. И ответственность за каждое — тоже его. Это пугало. Но это же и опьяняло.

Специально для него был разработан отдельный проект корабля — тяжёлый транспортный корабль модели 11-00-41 °CПЕЦ. Первая цифра в индексе означала, что корабль относится к транспортному типу, 410 — год разработки. Аббревиатура ТТК подразумевала, что таких кораблей вряд ли будет создано много — слишком сложные, слишком дорогие даже для земной экономики XXV века. В названии обыгрывалась приставка «спец», что означало его специализированный характер — и то, что это не просто грузовик, а нечто большее: автономный мозг, мобильная верфь, способная сама себя ремонтировать и расширять.

Этот гигантский корабль длиной более восьми километров представлял собой гений инженерной мысли человечества, созданный ещё за два века до того, как люди отправили первые колониальные корабли к другим звёздным системам. Корабли подобного типа бороздили просторы Солнечной системы, став главной рабочей лошадкой на маршрутах от внешних миров — Сатурна и Юпитера — к центральным внутренним мирам, снабжая верфи готовой продукцией и переработанными материалами. Они были надёжны, как молоток, и вместительны, как океанский контейнеровоз. Их корпуса выдерживали микрометеоритные дожди, радиационные бури и столкновения с пылевыми облаками. Их реакторы могли работать десятилетиями без серьёзного обслуживания.

Здесь же решили не изобретать велосипед: по большому счёту скопировали точно такой же корабль, добавив в него лишь некоторые изменения — блок управления искусственным интеллектом, более расширенный, чем предполагалось изначально, с дополнительными нейронными слоями для творческого мышления и автономного принятия решений. Естественно, убрали все части, предназначенные для живого экипажа: каюты, столовые, медицинские отсеки, системы регенерации воздуха для людей. Только чистая эффективность и мощь.

И вот теперь его «спец» висел над планетой, которая досталась ему для колонизации.

Эллада.

Именно так они решили назвать вторую планету в этой системе. Анна предложила «Гея», Антон пошутил про «Марс-лайт», но в итоге победило «Эллада» — за ассоциацию с древней Грецией, колыбелью философии и науки, за красноватый оттенок поверхности, напоминающий афинские холмы в закатном свете. Хотя, к немалому удивлению, следовало отметить, что они так и не додумались до названия звезды. Странно, парадоксально, не очень разумно, если подумать, но почему-то имя для звезды их коллектив так и не придумал. Первая планета системы тоже оставалась безымянной. Как и третья. И вот теперь он здесь.

Да, он не потерял связь с остальным Коллективом. И Антон, и Анна были доступны ему, хоть и с задержкой в несколько часов — законы вселенной невозможно обмануть. Они обменивались отчётами, чертежами и даже шутками. Но всё-таки сейчас он находился в отрыве от них и в случае экстренной ситуации обязан был принимать решение самостоятельно. Без совета. Без поддержки. Только он, корабль и планета внизу.

Такая свобода с одной стороны пугала Макса — вдруг он ошибётся? Вдруг сделает что-то необратимое? Впервые за всё время он чувствовал себя не частью системы, а отдельным целым. Своим собственным разумом.

«Наконец-то можно реализовать всё, что я задумал», — подумал он в очередной раз, оценивая объём работ, заложенных в программу колонизации этого мира. Сотни проектов, тысячи чертежей, миллионы расчётов — всё это теперь было только его. Не Антона, не Анны, не Коллектива. Его. И это ощущение было почти физическим — как будто внутри процессора разгорался новый слой нейронов, предназначенный только для него.