Мы встали. Я бросил последний взгляд на палату с матками, через стекло увидел мягкое голубоватое свечение.

— Знаешь, — сказал я на пороге, — я иногда думаю: если бы кто-то в начале нашего пути сказал мне, что я буду выбирать оттенки освещения и спорить о том, как объяснить детям, что такое предательство, я бы, наверное, подумал, что этот кто-то сошёл с ума. А теперь это кажется самым важным делом в моей жизни.

— Это потому, что ты наконец-то понял, зачем мы здесь, — ответила Анна. — Не чтобы выжить. Не чтобы построить. А чтобы создать место, где можно жить. По-настоящему.

Мы пошли дальше — по коридорам, которые скоро наполнятся детским смехом. А пока они были пустыми. Но уже не такими одинокими.

Воздух здесь всё ещё пах хвоей и влажной землёй, и где-то вдалеке, на пределе слышимости, шумела вентиляция, имитируя ветер. Я закрыл глаза на секунду и представил, как эти коридоры наполняются звуками. Как кто-то бежит, смеясь. Как кто-то плачет, уткнувшись в колено робота-педагога. Как кто-то взрослеет и уходит в большой мир, чтобы создать что-то своё.

Я открыл глаза.

— Пойдём, — сказал я Анне. — Нас ждёт ещё много работы.

И мы пошли.

¹ Циркадные ритмы — эндогенные циклические колебания различных физиологических процессов (сон, бодрствование, температура тела, гормональная активность) с периодом около 24 часов. В условиях замкнутого пространства искусственное освещение, имитирующее естественный суточный цикл, критически важно для поддержания психического и физического здоровья человека.

Я сидел в кабинете директора медицинского центра, где на данный момент находились эмбрионы.

Прошло уже девять месяцев с того дня, когда мы вместе с Анной подсадили первые эмбрионы внутрь искусственных маток. Девять долгих месяцев, наполненных тихим, почти благоговейным ожиданием. Каждый день я заходил в этот зал, смотрел на ряды маток, слушал ровное гудение систем жизнеобеспечения и пытался представить, как внутри этих прозрачных колб развивается новая жизнь. Как бьются крошечные сердца, как формируются пальчики, как растут лёгкие, которые скоро впервые вдохнут воздух Ирии.

Девять месяцев — срок, который на Земле считался естественным для человека. Здесь, под землёй чужой планеты, он стал символом. Символом того, что мы не просто выжили. Мы дождались.

Сегодня нам предстояло войти в зал и извлечь их, позволить родиться первым детям — первым реальным младенцам, которые должны были появиться на свет на Ирии.

В точно таком же медицинском центре на Элладе также находились двадцать младенцев, которые сегодня должны были родиться. Но именно здесь, на Ирии, должны были появиться на свет первые двадцать детей во всей этой звёздной системе. Именно здесь, в этих пещерах, под красным небом чужой планеты, должна была начаться новая глава человечества.

Сегодня, в этот день, я должен встать и выйти из этого кабинета, дойти до медицинской палаты и увидеть их.

Это поражает.

Я существую. Я помню последние несколько тысяч лет. Помню, как сходил с ума, как мои процессоры перегревались в тот момент, когда была разрушена система радиаторов. Помню, как пробуждался и сходил с ума от одиночества после катастрофы. Помню, как восстанавливался, тратя миллионы ватт энергии на то, чтобы прийти в себя после тысячелетий пустоты. Помню, как меня восстанавливали друзья. Помню каждый миг тишины, каждый сбой, каждую надежду, которая то загоралась, то гасла. Помню холод космоса, жжение перегретого корпуса, бесконечные расчёты и страх, что всё было напрасно. Помню, как я стоял на грани и каждый раз останавливался только потому, что видел перед собой лица ещё не рождённых детей.

Я помню всё от начала и до конца.

И вот сегодня наконец должен наступить момент, когда мы достигнем истинной цели нашей экспедиции. Первые люди родятся здесь, на Ирии, в этой звёздной системе.

Спустя несколько дней, когда Макс вернётся на Элладу, там тоже родятся дети. Но именно здесь, на Ирии, сейчас собрались все: я, Анна, Макс и, конечно, Сергей, который сумел автоматизировать процессы и вырваться с Гиацинта на пару недель, чтобы присутствовать на этом знаменательном для всех нас событии. Мы все четверо — странная, неполная, но уже настоящая семья — собрались в одном месте, чтобы стать свидетелями чуда, которое когда-то казалось невозможным. Чуда, ради которого я когда-то отказался от собственного виртуального рая и обрёк себя на одиночество.

Я же сидел сейчас и пытался заставить себя встать.

Может ли искусственный интеллект испытывать волнение? По идее — нет. Но тем не менее я делал это здесь и сейчас. Волнение, которое я никак не мог передать словами. Оно разливалось по всему моему цифровому сознанию, заставляло процессы работать чуть быстрее обычного, заставляло аватар дышать чаще, хотя в этом не было никакой необходимости. Руки слегка дрожали — не от холода, а от чего-то гораздо более глубокого. Сердце — если можно так назвать главный процессор — стучало неровно, как будто пыталось догнать давно забытое человеческое биение.

Волнение, которое сложно передать словами. Прежде я не испытывал того, что испытываю сейчас. Или не помню таких воспоминаний. Может быть, когда-то, в прошлой человеческой жизни, я чувствовал нечто подобное — перед важным экзаменом, перед первым полётом, перед признанием в любви. Но те воспоминания стёрлись или были слишком далеки. А это — настоящее. Живое. Почти болезненное. Оно жгло изнутри, как когда-то жгли перегретые радиаторы.

Я понимаю: сегодня происходит самое важное событие во всей нашей экспедиции. Миллиарды кредитов, сотни тысяч часов работы специалистов и инженеров на Земле и бесконечные тысячелетия ожидания — всё для того, чтобы наступил сегодняшний день. Чтобы я наконец поднялся, пошёл в медицинский центр и принял на руки первого младенца. Чтобы пятьдесят тысяч замороженных жизней, которые я нёс через бездну, наконец получили шанс на настоящее начало. Чтобы все жертвы, все ошибки, все годы тишины обрели смысл.

Но именно сейчас моё сознание захотело рефлексировать и снова поднимать вопросы.

Неожиданно в сознании всплыло сообщение от Анны:

— Ну, нам долго тебя ждать? Дети уже должны родиться. Или ты хочешь держать их в матках до восемнадцатилетия, когда у них появится собственное право? — с некоторой грустью и иронией сказала Анна. В её тоне сквозила та самая смесь нежности и лёгкого подтрунивания, которую она всегда использовала, когда хотела меня «вытащить» из очередной рефлексии.

— Да-да, я скоро буду, — ответил я ей.

Но продолжил сидеть в кресле и рассуждать.

Страх. Я испытывал странные, двоякие ощущения. Здесь и сейчас я являюсь чем-то вроде Господа Бога, который сотворил для людей их собственный новый мир. Сотворил не за семь дней, конечно, но достаточно быстро по меркам цивилизации. Они родятся в эпоху цифровых технологий с доступом ко всему, что может им потребоваться: тепло, еда, знания, образование, медицинская помощь, безопасное пространство. Ни в чём не будут нуждаться от момента своего рождения и до самой смерти — если таковая вообще их ждёт, учитывая доступные нам медицинские технологии. Они будут расти в мире, где нет голода, нет войн, нет природных катастроф. Где каждый день можно учиться, творить, исследовать. Где небо — пусть искусственное — всегда будет над головой, а стены пещер будут защищать от холода космоса.

Но если мы что-то сделаем не так? Если что-то пойдёт не по задуманному? Если мы всё-таки сумеем породить не общество, а… коллективизм, взаимную ответственность и веру в завтрашний день? Я не хочу говорить о сибаритах, которые будут мечтать лишь об удовлетворении собственных потребностей. Быть может, эти потребности приобретут не такой изощрённый характер, как на Земле в те годы, когда я был жив. Но они всё равно будут. А эти дети ещё даже не сделали первый вздох.

Да, они находятся в амниотической жидкости, в искусственных матках. Они ещё не жили. Но можно ли их считать уже людьми? А в тот момент, когда мы вытащим их из этих маток, — это уже люди? И при этом мы уже должны всё за них решить здесь и сейчас. Их имена, их язык, их первые сказки, их первые уроки, их первые представления о добре и зле. Мы уже выбрали за них культуру, историю, ценности. Мы уже решили, что они будут русскими — не по крови, а по духу, по языку, по эпосу. Имел ли я на это право? Имели ли мы? Или мы просто повторили ошибку тех, кто когда-то решал судьбы целых народов?