Мы подошли к одной из маток. Рядом находился медицинский робот с эмбрионом в руках — крошечная капсула, внутри которой уже теплилась жизнь. Несколько сотен клеток. Ещё не человек. Но уже человек. Я смотрел на эту капсулу и думал о том, сколько тысяч лет потребовалось, чтобы эти клетки оказались здесь. Как много было потеряно. Как много было выиграно.

— Ну что, начинаем? — сказал я, посмотрев на Анну. В моём голосе не было уверенности. Было что-то другое — трепет.

Медицинский робот вставил картридж с эмбрионом в специальный паз, после чего искусственная матка закрылась и поглотила его. Спустя мгновение внутри появился эмбрион — едва видная точка в золотистой жидкости. По сути, его можно было рассмотреть лишь используя наше механическое зрение — в реальности это было всего несколько сотен недифференцированных клеток. Но мы оба знали: это уже не просто клетки. Это уже душа. Это уже будущее. Это — ответ на все вопросы, которые мучили нас в темноте.

— Как его назовём? — спросила она, внимательно рассматривая едва видную точку в жидкости. В её голосе была нежность — та самая, которую она обычно прятала за иронией и усталостью. Та самая, которую она, возможно, сама не замечала.

— Пока не знаю. Но первыми по идее должны быть Адам и Ева.

— А это у нас кто? — она указала на матку. — Девочка?

— Да.

— Хорошо, пусть будет Евой.

Она совсем по-человечески приложила ладонь к стеклянной крышке матки. Она вздохнула — глубоко, почти болезненно — и сказала:

— Неужели мы всё это сделали? Неужели мы достигли, дошли до этой цели?

Я положил руку ей на плечо — аватар почувствовал тепло её плеча, хотя это было всего лишь программное ощущение. Но в этот момент оно казалось настоящим. Может быть, потому что мы оба хотели, чтобы оно было настоящим.

— Это лишь ещё один важный шаг. Впереди задачи гораздо более ответственные. Мало просто родить их и дать возможность дышать своими лёгкими. Человек — это не про роботов, не про биологию. Человек — это про душу. Про то, что он будет видеть перед собой. Про то, кем он решит стать. Про то, кого он полюбит. Про то, за что он будет готов умереть. И мы должны будем показать им всё это. Каждый день. Каждый час. Без права на ошибку.

Она медленно кивнула.

— Ну, давай посадим остальных детишек и пойдём дальше.

Вся процедура заняла ещё пятнадцать минут, и вот двадцать искусственных маток заполнены. В каждой — крошечная искра жизни. В каждой — будущее. Я проходил вдоль рядов, останавливаясь у каждой матки, проверяя показатели, хотя знал, что они идеальны. Но я всё равно проверял. Потому что это были они. Не просто цифры. Не просто данные. Они.

— Знаешь, — сказал я, останавливаясь у последней матки, — когда мы только начинали этот полёт, я думал, что моя главная задача — довести корабль до цели. А потом я думал, что главное — выжить. Потом — построить колонию. А теперь я понимаю, что главное только начинается. И это страшнее всего, что было раньше.

— Страх — это хорошо, — ответила Анна. — Страх значит, что тебе есть что терять.

Мы вышли из палаты и пошли дальше. В этом здании был собственный административный корпус. В одном из помещений, по задумке, в будущем будут работать живые колонисты, отвечающие за дальнейшее размножение, и им нужны были офисы — настоящие, с окнами (пусть даже искусственными), со столами, со стульями, с видом на коридор. Я уже представлял, как здесь будут сидеть взрослые, обсуждать графики работы сотрудников, список необходимых комплектующих и расходников. Обычная жизнь. Такая простая. Такая сложная.

Мы разместились в директорском кабинете — большом, светлом, с панорамным окном, за которым сейчас был только тёмный зал, но когда-нибудь там будет сад. Искусственный, но сад. С деревьями, с травой, с дорожками, по которым можно гулять. Я заказал этот проект ещё год назад, когда понял, что хочу, чтобы у детей был не просто коридор, а место, куда можно выйти и почувствовать себя на улице.

— Я всё хотела поговорить, Антон, — начала она, садясь в кресло напротив меня. В её голосе снова появилась та серьёзность, которую она обычно надевала, как броню, когда собиралась обсуждать что-то важное. — Почему ты выбрал русскую культуру как базовый эпос?

Я пожал плечами — привычный жест, который уже стал частью меня, хотя я не был уверен, откуда он взялся. Может быть, из тех старых воспоминаний, которые я не мог проверить, но которые продолжали жить во мне.

— Ну а почему нет? Чем она хуже других? Чем она лучше? Я не знаю. Я не выбирал её разумом. Я просто… чувствовал, что это правильно.

— На Земле были сотни культур, тысячи, — продолжала она, не отводя взгляда. — Сотни из них стали мировыми, оставили сильный отпечаток в истории. Греки, римляне, китайцы, японцы, арабы, индейцы, африканцы… Каждая из них прошла через взлёты и падения, через величие и позор. Но ты предпочёл именно русских. Почему? Только потому, что ты когда-то был русским?

— Я мыслю по-русски, — ответил я. — И вы, кстати, тоже. Так что какие-то другие варианты я даже не рассматривал. Да и следует учитывать, что именно русский народ был одним из тех, кто сумел создать мультикультурное общество, в которое входили сотни других народов. Он не уничтожал их — он их впитывал. Он брал лучшее и делал своим. И при этом оставался собой. Даже когда это было больно. Даже когда это стоило слишком дорого. Есть в этом что-то… правильное. Что-то, что нужно в новом мире.

Она согласно кивнула, хотя я видел, что она не до конца убеждена. Но она и не спорила.

— Русский так русский. Я тут подготовила некоторые дополнительные материалы и учебники. Отправлю их тебе.

— Хорошо.

Когда ты машина, изучить целую книгу можно буквально за несколько секунд, что я и сделал. Учебники по версии Анны были полны героизма и описывали русский эпос с точки зрения его влияния на мировую историю. Но она не просто переписывала старые учебники. Она переработала их, добавила то, что считала важным, убрала то, что считала лишним. Впрочем, справедливости ради, она не проигнорировала и тёмные моменты нашей великой истории: революцию, предательство, тысячи не самых приятных страниц, на которые она обратила внимание. Она не пыталась приукрасить. Она пыталась показать правду. Чтобы дети знали не только победы, но и поражения. Не только подвиги, но и ошибки.

— Что же, — сказал я, закрывая файлы. — Думаю, это хорошо. Правда, местами немножко жутковато. Местами излишне прямолинейно.

— Ты хочешь, чтобы они жили в стерильной среде? — возразила Анна. В её голосе послышалось раздражение — такое знакомое, почти домашнее. — Ты же сам против того, чтобы будущие дети жили в стерильной среде. Ты говорил, что им нужно знать правду. Всю правду. Даже если она неприятная.

— Нет, нет, я не предлагаю тебе убрать негативные моменты. Напротив, наверное, даже следовало бы как-то усилить. Даже не усилить, а дать им какую-то оценку. Объяснить, почему это было плохо. Почему это не должно повториться. Не просто перечислить факты, а показать последствия. Чтобы они чувствовали это, а не просто знали.

— Ты хочешь, чтобы мы дали им самим оценку? Чтобы они сами пришли к выводу? Или чтобы мы подтолкнули их к этому выводу?

— Я просто опасаюсь, что детское сознание, которое не имело перед собой примеров тысячелетий, не имело перед собой примеров семьи или воспитания, может неверно понять те или иные вещи. Почему, например, плохо быть коррупционером? Ведь это хорошо для меня. Почему плохо предавать? Ведь это выгодно. Почему плохо убивать? Ведь это решает проблему. Такие вещи следует объяснять сразу же и высказываться о них исключительно негативно. Чтобы это вошло в них не как логика, а как чувство. Как отвращение. Чтобы они не могли даже подумать о том, чтобы сделать это, не испытав тошноту.

Анна улыбнулась — мягко, почти матерински. В её глазах зажёгся тот самый свет, который появлялся, когда она принимала что-то важное.

— Хорошо, Антон. Эти вещи мы уточним. Мы сделаем так, чтобы они не просто знали, что плохо, а чувствовали это кожей. Ну что, пойдём дальше?