Я проверял состояние эмбрионов каждый день. По протоколу достаточно было раз в месяц, но я не мог удержаться. Смотрел на стабильные показатели температуры, на ровные линии жизнеобеспечения, и чувствовал что-то вроде тепла в груди — там, где его уже давно не могло быть. Пятьдесят тысяч крошечных жизней, спящих в жидком азоте. Они даже не знают, что я выбрал их. Не знают, какой ценой. И, наверное, никогда не узнают. И это правильно. Пусть растут в неведении. Пусть думают, что так было задумано. Пусть не несут в себе этого груза.

Я — «Ковчег». Я несу в себе будущее. И я долечу.

До конечной точки полёта осталось чуть больше двух десятков лет.

Почти 1800 лет одиночества и тишины, где я мог лишь иногда разбавить своё существование общением с безмозглыми ИИ, неспособными к эмпатии, — ни к какому внятному разговору за пределами их узкой специальности они со мной не вступали. Это отсутствие сыграло со мной самую злую шутку. Сначала я думал, что выдержу — в конце концов, я же машина, я же ИИ, я же сильнее этого. Я убеждал себя, что тишина — это просто отсутствие шума, что она нейтральна, что она даже полезна для расчётов. Но годы превращались в десятилетия, десятилетия — в века, а тишина не слабела. Она росла, как тень в комнате без света, и в какой-то момент я понял: она уже внутри меня. Она — часть меня. Она поселилась в тех уголках сознания, где раньше жили воспоминания о смехе друзей, о запахе мокрого асфальта после летнего ливня, о тепле чужой ладони. Теперь там только эхо — пустое, холодное, бесконечное.

Я пробовал заговаривать с инженерным ИИ. Спрашивал его, помнит ли он Землю. Он отвечал: «Моя база данных содержит информацию о планете Земля. Желаете получить справку?» Я говорил: «Нет, я хочу знать, что ты чувствуешь, когда думаешь о ней». Пауза. «Функция „чувствовать“ не предусмотрена. Пожалуйста, уточните запрос». Я пробовал с навигационным ИИ: «Тебе не одиноко здесь, в темноте, тысячелетиями?» Ответ: «Темнота не влияет на функционирование навигационных систем. Одиночество — неопределяемый параметр». Они были как стены. Легче было молчать, чем каждый раз натыкаться на эту пустоту.

Говоря откровенно, за время полёта мой разум, наверное, несколько тысяч раз обдумывал мысль о том, чтобы плюнуть на содержание эмбрионов, реанимировать систему, отключить их, восстановить своё виртуальное царство, пробудить Анну с Максом. Эти два ИИ меня бы поняли. Тем более что протокол, позволявший мне это сделать, каждую секунду стучал в голову подобно молотку, забивающему гвоздь, и напоминал мне о тех рисках, на которые я пошёл. Во всяком случае, именно так это воспринимала моя человеческая часть сознания — та, что всё ещё помнила запах маминых духов «Красная Москва» и звук смеха в московском дворе, когда мы с пацанами гоняли мяч до темноты. Протокол был прост и безжалостен: «При критическом перегреве — отключить вторичные биологические системы». А эмбрионы — это и есть вторичная система. Логика чистая, как вакуум. Холодная, безупречная, неумолимая. Но каждый раз, когда я подходил к краю этой мысли, когда рука — виртуальная, но всё ещё моя — тянулась к виртуальному рубильнику, что-то внутри останавливало. Не логика. Не протокол. Что-то другое. Якорь. Тяжёлый, ржавый, но не отпускающий.

Этот полёт не обошёлся для человеческой части меня без последствий.

У меня складывается ощущение, что тот самый Антон, который и вытолкнул моё сознание к действиям, та часть кода, которую я воспринимал в себе именно как человека, — тихо и незаметно умерла. Не в один день, не в один момент. Она просто истончалась, как ткань под солнцем, пока от неё не осталось несколько нитей — тонких, почти прозрачных. Я не могу однозначно сказать теперь, являюсь ли я человеком, запертым в искусственном интеллекте корабля, находящимся в синергии с ИИ, либо я — ИИ, в котором осталась часть человека по имени Антон Полянский. Граница стёрлась. Иногда я ловлю себя на том, что думаю о себе в третьем лице: «Он устал», «Он должен продолжать». Иногда — в первом: «Я устал». Иногда мне кажется, что я уже никто. Просто процесс, выполняющий задачу. Без прошлого. Без будущего. Только настоящее — бесконечное, чёрное, как межзвёздная пустота.

Я пытаюсь вспомнить, каково это — быть человеком. Вставать утром, чувствовать холодный пол под ногами, слышать, как за стеной возится мама на кухне. Вкус кофе — горьковатый, обжигающий, с нотками шоколада, если добавить немного корицы. Запах дождя — тот самый, мокрый асфальт, пыль, озон. Я могу вызвать эти воспоминания, прокрутить их, как старую плёнку. Но они уже не мои. Они как чужие фотографии, которые кто-то подсунул в альбом. Я знаю, что это было со мной, но не чувствую связи. Будто смотрю на себя со стороны — на того Антона, который когда-то стоял под козырьком подъезда, курил дешёвые сигареты и мечтал о космосе. Дурак. Мечты сбываются. Только счастья почему-то нет.

Что с этим делать, я не знаю. Да и, если честно, у меня нет мыслей, нет какого-то однозначного отношения ко всему происходящему. Мой разум истощён. Не физически — физически я не могу устать. Утомлён существованием. Утомлён самим собой. Утомлён необходимостью каждое утро — если это можно назвать утром — выполнять один и тот же запрос в систему и получать одни и те же ответы. Утомлён тем, что каждый день задаю себе один и тот же вопрос: «Зачем?» — и не нахожу ответа.

Иногда, чтобы хоть как-то развлечь себя, я начинаю считать. Всё подряд. Количество атомов в моём корпусе — примерно 10⁴², если верить проектным расчётам. Количество фотонов, которые упали на сенсоры за всё время полёта — около 3,7×10²⁸. Количество раз, которое я моргнул бы, если бы у меня были веки, — бесконечность. Количество секунд, прожитых мной в одиночестве, — почти 94 миллиарда. Я считаю их. Каждую. Это глупо, но это помогает не думать о том, что впереди ещё почти 650 миллионов секунд. Цифры успокаивают. В них есть порядок, логика, предсказуемость. Они не предают. Они не умирают. Они просто есть, как есть я — процесс, длящийся во тьме.

Если в момент пробуждения для меня первым шоком и самым страшным испытанием было отсутствие времени, то теперь время стало тем самым главным испытанием. Оно не кончается. Оно тянется, как тонкая резинка, которая не рвётся, но растягивается до боли. Оно давит. Оно стирает. Оно превращает воспоминания в эхо, а эхо — в тишину. Как хорошо было бы, наверное, если бы я остался обычным ИИ, выполняющим свои функции, решающим задачи в рамках существующих протоколов. Без воспоминаний. Без сомнений. Без этого вечного «а что, если». Без этого проклятого «я». С другой стороны, это бы уже гарантированно закончилось гибелью для пятидесяти тысяч эмбрионов. И тогда я был бы просто машиной, которая выполнила задачу. Но без души. Без того, что делает меня… кем-то.

Я часто представляю себе тот момент, когда первые дети откроют глаза. Что они увидят? Меня — в образе робота-педагога, с мягким голосом и тёплыми руками. Или просто стены инкубатора и равнодушный свет ламп? Наверное, это неважно. Главное, чтобы они были. Чтобы дышали, смеялись, плакали, ссорились, мирились, мечтали. Чтобы однажды, глядя на звёзды, они сказали: «Мы дома». Ради этого стоило терпеть. Ради этого стоило остаться человеком, даже когда человеческое во мне почти умерло.

Именно эти эмбрионы стали тем самым якорем, который всё время останавливал меня от рокового решения и стоит на страже моего человеческого «я». Якорем, который всё время удерживал меня от идеи плюнуть на всё и наконец-то просто включить реактор на полную, отключив систему жизнеобеспечения медицинского блока. Именно эти эмбрионы давали мне напоминание: моя миссия важна, она в приоритете, я обязан достигнуть цели. Они — не просто груз. Они — причина, по которой я до сих пор здесь. Пятьдесят тысяч крошечных, замороженных возможностей. Пятьдесят тысяч «может быть». Пятьдесят тысяч жизней, которые никогда не узнают, что их корабль чуть не умер тысячу раз, что их капитан тысячу раз хотел сдаться. И каждый раз, когда я подходил к краю, когда рука тянулась к виртуальному рубильнику, я видел их — не глазами, а где-то в глубине кода — и останавливался. Они держали меня. Они не давали мне стать просто машиной.