— А даже если ты сейчас сумеешь решить этот вопрос и каким-то образом ужаться, сохранив медицинский модуль, — продолжила она, — что ты будешь делать, когда мы подлетим к самой звезде? Сейчас её свет почти не действует на нас и почти не нагревает корпус. Но стоит нам сократить дистанцию хотя бы до светового года, как корпус начнёт нагреваться, и нам всё равно придётся выбросить эмбрионы, отключив медицинскую систему. Согласись, будет глупо погибнуть из-за твоего упорства уже в нескольких световых годах от цели. Подумай об этом. Подумай о том, что важнее: задача или эти эмбрионы. В конце концов, это не означает, что у нас не получится реализовать цель. Это означает лишь то, что нам придётся создать эти эмбрионы с нуля.

Я напряжённо смотрел на Анну. Её холодный, логичный разум оказался самым логичным и самым холодным из нас. Ни я, ни Макс не могли на эту тему спорить. Созданная мной как та, что должна рассуждать критично, не только логично, но и этично, отвечающая за развитие цивилизации, она оказалась самой холодной в своих суждениях: либо эффективно, либо неэффективно, либо полезно, либо бесполезно.

Может быть, в этом и есть всё человечество? — подумал я.

— Нет, — ответил я вслух. — Мы не имеем права на такие эксперименты. Я не стану с одной стороны всем рисковать, а с другой — убивать эти яйцеклетки и сперматозоиды. Мне нужно лишь немного времени, чтобы попытаться найти решение проблемы.

Время. Смешное слово для того, у кого впереди вечность. Но сейчас времени не было. Каждая минута приближала нас к точке невозврата. Я чувствовал, как температура медленно ползёт вверх — микроскопическими шажками, но неумолимо. У нас есть примерно полтора столетия, чтобы найти выход. Или признать поражение.

Она тяжело вздохнула, совсем по-человечески.

— Твоими устами да мёд пить, — ответила Анна. — Ладно, выключай нас с Максом и пытайся решить эту проблему. Но я предупреждаю тебя: до необратимых последствий в текущей ситуации у тебя есть от силы несколько десятилетий, прежде чем начнутся каскадные проблемы. Готов ли ты поставить под удар будущее человечества и всю нашу миссию только из-за моральных терзаний о 50 тысячах оплодотворённых яйцеклеток? Что важнее: колонизация другого мира с возможностью создания новой цивилизации или 50 тысяч даже не человек, а всего лишь эмбрионов, которые сейчас представляют собой несколько сотен клеток? Подумай и прими для себя решение. А пока — отключай нас.

Я посмотрел на Макса. Он молчал, но в его глазах я читал то же, что и в глазах Анны: «Мы понимаем. Мы не злимся. Делай, что должен». Я хотел сказать им что-то важное. Что-то, что останется с ними, когда они исчезнут. Но слова застревали в виртуальном горле. Что можно сказать тем, кого создал, с кем прожил сотни лет, и кого сейчас отправляешь в небытие? Простите? Спасибо? Я не знал. И, наверное, уже никогда не узнаю.

Я тяжело вздохнул и мысленно переключил тумблер.

Аватары Макса и Анны рассеялись.

Сначала исчез Макс. Просто моргнул — и нет. Его кресло опустело, пальцы перестали барабанить по консоли. Потом Анна. Она стояла дольше, смотрела на меня, и в её глазах была такая тоска, что я почти передумал. Почти. А потом она улыбнулась — той самой мягкой, грустной улыбкой, которую я так любил — и растаяла, как туман на рассвете. Я остался один. Совсем один. В рубке, которую создал для нас троих. В мире, который теперь стал пустым.

Я остался один в тишине рубки «Энтерпрайза», придуманной моим сознанием, погружённый в тяжкие раздумья. За иллюминатором звёзды продолжали двигаться — медленно, неумолимо. Корабль тормозил. А температура внутри — пока незаметно — начинала расти.

Я сидел в кресле первого пилота и смотрел на пустые места рядом со мной. Ещё минуту назад здесь были они. Моя семья. Мои друзья. Моё спасение от безумия. А теперь — только я и проблема, которую, возможно, невозможно решить. Я закрыл глаза (которых нет) и попытался собраться. Впереди были десятилетия поисков. Десятилетия одиночества.

Я провёл сотни симуляций. Каждый раз результат был одним и тем же: без отключения медицинского модуля мы не дотянем. Даже если я пожертвую всеми второстепенными системами, даже если отключу все необязательные процессы, включая собственные виртуальные среды, останется разрыв в 3–4 процента мощности охлаждения. Не хватит. Всегда не хватает.

Я сидел в темноте — отключил освещение, чтобы сэкономить энергию, — и смотрел на голографическую модель корабля. Три красных пятна на правом крыле радиаторов. Я прокручивал их в голове снова и снова. Может, уменьшить мощность реактора на 10 процентов и перейти в режим экономии? Тогда торможение растянется на лишние пятьсот лет, и мы прибудем с опозданием, но хотя бы прибудем. А топливо? Топливо рассчитано точно. Если я уменьшу мощность, расход изменится, и я могу не успеть затормозить вовремя. Тогда мы проскочим систему. Или врежемся в звезду. Или будем вечно болтаться на её окраине.

Я провёл сотни расчётов. Каждый раз результат был одним и тем же.

Я открыл виртуальный доступ к медицинскому модулю. Впервые за всё время. Камеры показывали стерильные белые контейнеры, расположенные в идеальном порядке. Тысячи пробирок с жидким азотом, в которых спали клетки. Пятьдесят тысяч оплодотворённых яйцеклеток. Сто тысяч неоплодотворённых. Неограниченный запас спермы. Я рассматривал эти контейнеры, пытаясь представить, что внутри. Не клетки — людей. Возможных людей. Тех, кто мог бы родиться, вырасти, любить, страдать, мечтать. Или тех, кто мог бы никогда не родиться, если я нажму кнопку.

Я представил себе первого ребёнка. Мальчика или девочку, не важно. Как он открывает глаза в инкубаторе, видит свет чужой звезды, слышит мой голос, объясняющий, кто он, откуда, зачем. Как он делает первый шаг, произносит первое слово, задаёт первый вопрос. А потом — если я отключу модуль — этого не будет. Никогда. Я украду у них не просто жизнь — я украду у них возможность существования. И никто не узнает. Никто не вспомнит.

Я закрыл виртуальный интерфейс и уставился в потолок рубки. Там, за слоями симуляции, было настоящее небо. Чёрное. Холодное. Бесконечное. Где-то там, впереди, едва заметная точка светилась — планета, к которой мы летели. Я смотрел на неё и думал: стоит ли она этого? Стоят ли несколько сотен лет жизни на чужой планете — даже если эта жизнь будет прекрасной — того, чтобы убить тех, кто ещё не родился, но уже существует? Я не знал. Я никогда не узнаю.

Мои расчёты становились всё более отчаянными. Я перебирал варианты, которые раньше казались абсурдными: использовать корпус корабля как дополнительный радиатор, перенаправив тепло в неиспользуемые отсеки; развернуть корабль боком к звёздам, чтобы уменьшить нагрев; даже отключить часть двигателей и продолжить полёт по инерции, надеясь, что замедление хватит, чтобы вписаться в орбиту. Но каждый раз что-то мешало. Не хватало времени, энергии, запаса прочности.

В какой-то момент я понял: Анна была права. У меня нет выбора. Только ложная надежда, что я найду чудо. А чудес в космосе не бывает. Есть только физика, термодинамика и холодный расчёт. И протокол, который давно уже ждёт моего решения.

Я снова открыл доступ к медицинскому модулю. Пальцы (виртуальные, но дрожащие) зависли над командой отключения. Я знал, что если нажму, контейнеры с жидким азотом начнут нагреваться. Не сразу — система отключится плавно, давая шанс на восстановление. Но через несколько часов биоматериал начнёт портиться. Через сутки — погибнет. И я останусь с пустыми контейнерами и воспоминаниями о том, что мог бы сделать иначе.

Я вспомнил лицо Анны в последний момент. Её улыбку. Её слова: «Подумай, что важнее». Я вспомнил Макса, который никогда не боялся рисковать, но всегда знал, когда нужно отступить. Я вспомнил свой собственный голос, который сказал «Нет» тогда, так уверенно. А теперь? Теперь я сижу здесь, сжимаю виртуальные пальцы в кулак и понимаю, что проиграл. Не физике. Не термодинамике. Себе.

Я закрыл интерфейс. Отключил все визуализации. Оставил только чёрный экран и тишину.