И она сорвалась.

На восьмой день я заметил, что моя одежда начала исчезать. Не вся — по мелочи. Сначала джинсы, потом футболка, которую я оставил на спинке стула после вечерней пробежки. Я обыскал весь дом — заглянул под диван, в шкафы, даже под кровать залез. Ничего.

— Карина, — спросил я в тот вечер, когда мы случайно столкнулись в коридоре. — Ты не видела мою серую футболку?

— Какую? — спросила она, и её глаза стали невинными-превинными.

— Серую.

— Нет, — она пожала плечами и поправила пояс халата. — Может, испарилась.

На следующий день я нашёл свою футболку. В саду, который, кажется, был частью участка, но за которым никто не ухаживал последние лет десять. Футболкой было подвязано какое-то растение — кажется, помидор, хотя я не уверен. Он рос кривой, чахлый, и моя брендовая футболка, которой я дорожил, теперь выполняла роль опоры для этой зелёной немощи.

Я пришёл на кухню с футболкой в руках. Карина резала морковь и даже не подняла головы.

— Объясни, — сказал я, бросив футболку на стол перед ней.

— Что именно? — Она положила нож и посмотрела на меня.

— Почему моя футболка была на помидоре?

— Растениям нужна забота, — она вытерла руки о полотенце и скрестила их на груди. — Ты свою не проявляешь, пришлось мне.

— Совсем с ума сошла?

— Возможно, — она улыбнулась. — Но ты сам хотел войны. К тому же, игра есть игра.

Сказать, что я разозлился, значит не сказать ничего. Раз эта девчонка хочет грязной игры, я ей её предоставлю. Следующим утром Карина сидела за столом с чашкой чая. Я вышел из спальни совершенно голым — плевать, что нас смотрят миллионы зрителей, плевать, что камеры в коридоре снимают каждую деталь.

Карина поперхнулась чаем.

— Ты... ты... — выдавила она, прикрывая глаза ладонью.

— Что? — спросил я, скрещивая руки на груди.

Она вскочила, опрокинув стул, и вылетела из кухни, громко хлопнув дверью. Я остался стоять, чувствуя, как холодный воздух обдувает мою наготу, и улыбался.

Счёт сравнялся. Посмотрим, что она придумает в ответ.

✧ ˚₊‧⁺˖ Вячеслав ˖⁺‧₊˚ ✧

Надо отдать ей должное — вчера вечером Карина застала меня врасплох.

После того как я высказал ей на кухне всё, что думаю о её художествах с моими рубашками, я вернулся в спальню, чтобы собрать одежду перед душем. И обнаружил, что её творчество переместилось в ящик с носками. Эта сумасшедшая отрезала мыски на каждом. На каждом, чёрт возьми! Мне хотелось одновременно задушить её и аплодировать стоя. Похоже, девчонка всё-таки решила играть по-настоящему, и это значит, что мне нужно удвоить усилия.

Открываю входную дверь и вижу Карину на её обычном месте — в кресле-качалке, лицом к лесу, с блокнотом в руках. У этой женщины действительно есть талант. То, что она изображает на бумаге — почти точная копия того пейзажа, который простирается перед ней.

— Доброе утро, — говорю, подходя к перилам и опираясь на них.

Она заканчивает последние штрихи, закрывает блокнот и поднимает на меня взгляд.

— Доброе... — слова застревают у неё в горле. Её взгляд упирается в меня, и дыхание перехватывает. Глаза расширяются, пока она оглядывает меня с головы до ног. Карие зрачки темнеют почти до черноты.

Вот так, маленькая птичка. Большой злой кот пришёл съесть канарейку.

— Что ты делаешь? — выдыхает она.

— Я здесь для нашего утреннего общения. Или ты уже забыла о договоре? — отвечаю, протягивая ей чашку с жасминовым зелёным чаем без сахара — как она любит.

Карина берёт чашку, но не сводит с меня глаз.

— Да, но почему у тебя вся одежда расстёгнута?

Я смотрю на свою расстёгнутую рубашку и брюки, будто впервые это замечаю. Мой пресс с шестью кубиками выставлен напоказ, и только дорожка волос ниже пупка исчезает за поясом трусов.

— Кто-то вчера испортил все мои рубашки, — пожимаю я плечами. — Ты это тоже забыла?

— Я... э-э... я...

Рот Карины открывается и закрывается, как у рыбы, выброшенной на берег. Я вижу, как в её глазах разгорается желание — она выпрямляется, всё внимание приковано ко мне. Я не тщеславен, но и не отрицаю очевидного ради ложной скромности. Я выгляжу хорошо. Многие женщины это неоднократно подтверждали.

Подношу бутылку с водой к губам, не отрывая глаз от Карины. Делаю глоток — и позволяю воде стечь по груди. Медленно провожу свободной рукой по мокрой коже, стирая капли.

Пелена желания исчезает из глаз Карины, будто она выходит из гипноза. Её лицо искажается — словно она учуяла что-то протухшее — и она сгибается пополам, заливаясь истерическим смехом.

— Что это было? — сквозь смех выдавливает она. — Это должно было выглядеть сексуально? У тебя что, дырявый рот? Ты похож на младенца, который не научился глотать слюни!

Я моргаю несколько раз, потеряв дар речи. Мой план провалился с треском.

— Этот ошарашенный взгляд говорит о том, что да, это должно было выглядеть сексуально, — она вытирает выступившие от смеха слёзы. — Спешу тебя разочаровать: высокомерие, смешанное с водой, меня не заводит. Ты что, правда думал, что я настолько поверхностная?

Точно. Я недооценил Карину.

— Ты права, — признаю. — Это должно было быть сексуально, и я ошибся. — Делаю паузу. — Так какая у тебя любимая книга?

Теперь она оказывается застигнутой врасплох. Её торжествующая улыбка исчезает с губ при такой резкой смене темы.

— Я... э-э... — она откашливается. — «Краткая история времени» Стивена Хокинга.

Я ожидал чего угодно, но только не этого. Разве женщины не любят любовные романы и всякое такое? Из всех книг, которые она могла назвать, эта — последняя в моём списке.

— Правда? Почему?

— Величие и тайна Вселенной — это то, что я никогда не смогу до конца понять, — её лицо озаряется довольной улыбкой. — Подумай: у каждой звезды есть своё место и предназначение. Во Вселенной есть порядок и замысел, которые мы едва только начинаем осознавать. Для меня это самое захватывающее.

— Впечатлён, — говорю честно. — Признаюсь, я никогда особо не задумывался об устройстве Вселенной.

— Большинство людей не задумывается, — она пожимает плечами. — Я из тех чудаков, которым нравятся наука и математика.

Она отводит взгляд. Мне кажется, или она стесняется собственного интеллекта?

— Тебя дразнили за то, что ты умная? — спрашиваю я мягко.

Карина пытается это скрыть, но я замечаю, как напрягается её тело. Она проводит рукой по косам, смотрит вдаль, снова пожимает плечами.

— И да, и нет, — наконец говорит она. — Мой отец чертовски богат. Он развёлся с мамой, когда мне было двенадцать, из-за романа с какой-то финансовой директоршей. У той были нужные связи, она могла помочь ему развивать бизнес, а мама была обычной медсестрой — никакой деловой жилки. До развода я училась в хорошей частной школе, где ценили мой интеллект. После развода меня перевели в обычную, район, мягко говоря, неблагополучный. — Она криво усмехается. — Скажем так, умная девочка, которая цитировала классиков, но не могла назвать ни одного рэпера, там не была популярна.

Я переминаюсь с ноги на ногу. Её история бьёт слишком близко к сердцу. Не то чтобы у меня было так же, но я знаю, что такое чувствовать себя чужим в толпе.

— Твой отец — мудак, — говорю я. — Настоящие мужчины не бросают свои семьи. Особенно детей.

— Тут не поспоришь, — она поднимает на меня взгляд. — А что ты сам любишь читать?

— Честно говоря, я мало читаю, — нехотя признаюсь. — Последнюю настоящую книгу я прочёл, кажется, в школе. «Преступление и наказание» или что-то вроде того.

— Ты не любишь читать? — она удивлена.

— Только одному особенному человеку, — отвечаю я. Перед глазами возникает лицо Марьяны.

— Кому же? — она подаётся вперёд, её цепкий взгляд впивается в меня.

Я сжимаю губы. Она не со зла спросила, но меня накрывает волной гнева. Я не могу рассказать ей про свою дочь и ее неадекватную мамашу. Если я сейчас сорвусь и нагрублю, она решит, что я ещё более ненормальный, чем она уже думает.