Я обычный человек. Не бедствую, но и не купаюсь в деньгах. Зарабатываю фрилансом на жизнь и на съёмную квартиру, которую не стыдно показать людям. Но медицинские счета, консультации, лекарства — это совсем другая история. Это та яма, из которой я не знала, как выбраться.

А теперь — вот он. Шанс.

«Брачный приговор». Двадцать пять миллионов рублей призовых. Если я выиграю — мама получит операцию. Настоящую операцию, а не просто «поддерживающую терапию» до конца. Она сможет жить.

Я сжимаю телефон в руке и чувствую, как к горлу подступает комок.

— Ты сможешь, Карина, — шепчу я себе под нос. — Ты просто обязана.

✧ ˚₊‧⁺˖ ༄ ˖⁺‧₊˚ ✧

— Оля!

Я влетаю в кофейню, где уже два года «работаю» — то есть сижу с ноутбуком, и тайно наслаждаюсь тем, что вокруг меня кипит чужая жизнь. Я вообще-то интроверт, даже близко к затворничеству, но иногда так хочется побыть среди людей, чтобы никто к тебе не лез. В кофейне это работает идеально.

— Оля! Оля! Оля!

— Господи, Карина, ты чего орёшь? — подруга выглядывает из-за кофемашины. — Я думала, у тебя там что-то случилось. С мамой всё нормально?

— Всё нормально, — я подлетаю к стойке и хватаю её за руку. — Ты не поверишь, что произошло!

Олька вытирает руки о фартук и смотрит на меня с подозрением. Зелёные глаза прищурены, пухлые губы сжаты. Она красивая — та самая красота, от которой мужики теряют дар речи и способность связно мыслить. Каштановые волосы до середины спины, фигура, которая и в мешке будет заметна, и эта её привычка облизывать губы, когда на неё смотрят. Сейчас на неё как раз смотрит очередной клиент с чашкой раф-карамельного-чего-то-там, но Оля даже не поворачивается в его сторону.

— Ну? — она выгибает бровь, и в голосе проскальзывает нетерпение. — Говори уже, пока у меня перерыв не кончился.

— Помнишь тот вечер, когда мы нажрались винищем и отправили мою заявку на шоу «Брачный приговор»?

— О господи, — Амалия отшатывается и внимательно вглядывается мне в лицо. — Ты серьёзно?

— Мне только что звонили! Я прошла предварительный отбор и меня приглашают на финальный кастинг!

Она смотрит на меня секунду, потом бросает тряпку на стойку, вылетает из-за прилавка и хватает меня за плечи.

— Ты меня разыгрываешь?

— Нет. Час назад мне позвонила девушка и сообщила, что я прошла!

Олька делает глубокий вдох, и я знаю, что сейчас начнётся. Она никогда не умела сдерживать эмоции.

— Детка! — Её крик разлетается по всей кофейне, несколько мужчин поворачиваются в нашу сторону, но ей плевать. — Ты теперь сможешь сделать операцию маме!

— Я знаю!

— Ты бы могла уже давно попросить денег у отца, но мы же не ищем лёгких путей, да? — фыркает подруга. — Ладно, неважно. Когда ты уезжаешь?

Улыбка сползает с моего лица. Она знает, что я не возьму у отца ни копейки, даже если бы он предложил сам — а он не предлагал и не предложит. Я бы скорее сдохла, чем попросила у этого человека что-то для мамы. Он мог помочь двадцать лет назад, но не захотел. И катился бы он со всеми своими деньгами.

— Сегодня вечером. Кастинг займёт два дня, не больше.

— Ого, — Оля присвистывает. — И как ты думаешь, кто тебе достанется в мужья? Надеюсь, симпатичный. Тебе нужно, чтобы тебя как следует... ну ты поняла. Размяли, так сказать.

— Фу, Оля, — я морщусь и внутри всё переворачивается от одной мысли, что придется жить с незнакомцем. — Я даже пока не знаю этого человека.

— Он будет твоим мужем, Карина, — Олька наклоняется ближе, понижая голос до заговорщицкого шёпота. — Даже по твоим строгим меркам, это делает его законным кандидатом на место в твоей холодной постели!

Я не понимаю, почему мои принципы кажутся ей странными. Ну не сплю я с каждым встречным, есть у меня какие-то рамки. И что?

— Это игровое шоу, Оля. Мы должны бесить друг друга так, чтобы один подал на развод. Какая там романтика?

— Я про романтику вообще ни слова не говорила, — подруга ухмыляется и поднимает бровь. — Я про другое. Можно же иногда и от шоу отвлечься, расслабиться немного. Или ты забыла, как это делается?

— Боже, — я закрываю лицо руками, чувствуя, как щёки заливает краской. — Ты невыносима.

— Ага, — Оля довольно кивает. — Ладно, слушай. Раз уж ты решила идти на это шоу, то играй по-крупному, будь максимально невыносимой. Плюй ему в кофе, если он тебя достанет, зубную щётку в унитаз макай, слабительное в еду подсыпь. Ну или хотя бы ори на него постоянно, чтобы сбежал на второй день.

Я смотрю на неё с ужасом. Мне искренне жаль мужчину, который когда-нибудь свяжет с Олей свою жизнь.

— Есть разница между «бесить» и «быть отвратительной», — осторожно замечаю я, всё ещё не веря, что она предлагает это всерьёз.

— Нет, — подруга качает головой так уверенно, будто защищает докторскую диссертацию. — В любви и на войне все средства хороши. А у вас, считай, война. Разводная война.

Я смеюсь, несмотря на всю абсурдность ситуации. Может, она и права, может, именно это мне и нужно — перестать быть хорошей девочкой, которая всем всё должна, и начать делать то, что хочется.

— Слушай, — я хватаю её за руку. — Присмотришь за мамой, пока меня не будет? У нас телефоны отберут, но если что — звони на шоу, скажешь, что экстренный случай.

— Конечно, ты чего. Ты уже ей сказала?

— Нет. Не хочу её зря обнадёживать, пока сама не уверена, что пройду.

Олька кивает и крепко обнимает меня.

— Ты пройдёшь, Карина. Я в тебя верю.

— Спасибо.

Я выхожу из кофейни и делаю глубокий вдох. Солнце светит прямо в глаза, и я щурюсь, подставляя лицо тёплому сентябрьскому ветру.

Это происходит. Я еду в Москву, я буду на телевидении, я выйду замуж.

Твою ж мать, я выхожу замуж.

✧ ˚₊‧⁺˖ Вячеслав ˖⁺‧₊˚ ✧

— Пап, ну почему я не могу остаться с тобой?

Как объяснить человеку, который смотрит на тебя так, будто ты собрал все звёзды на небе и подарил их ей, что ты на самом деле ничего из себя не представляешь? Что ты подвёл её, хотя она заслуживает всего самого лучшего на этом свете?

Для моей дочери я не могу сделать ничего. Даже сейчас, когда у меня разбита губа, а над бровью ещё не до конца затянулся шрам, она смотрит на меня с обожанием. Её голубые глаза, такие светлые, что кажутся почти прозрачными, смотрят на меня с мольбой. Она хмурит свои детские бровки, и на щеках проступает розовый румянец. Два пушистых хвостика торчат в разные стороны, и вся она такая маленькая, беззащитная — сердце разрывается. Хочется разорвать этот грёбаный мир, только бы увидеть её улыбку. А потом накатывает чувство вины, потому что я — причина её слёз. Я не смог дать ей нормальную жизнь.

— Прости, малышка, — провожу ладонью по её волосам, чувствуя, как пальцы дрожат. — Папе сейчас некуда тебя взять. Но я обещаю, скоро всё наладится и я заберу тебя.

— Нет, пап, сейчас, пожалуйста. — Она сжимает мою руку своими крошечными пальчиками. — Мне тут не нравится. Мама злая.

Последнюю фразу она произносит шёпотом, оглядываясь на дверь, будто боится, что та вот-вот откроется и монстр придёт за ней. Ярость закипает в груди, обжигая изнутри. Я уже несколько раз говорил с Алисой о том, как она обращается с дочерью. Похоже, мои слова для неё пустой звук.

— Не бойся, малыш. Я поговорю с мамой.

— Нет! — В её голосе появляется настоящий ужас. — Пап, пожалуйста, не говори маме, что я тебе это сказала. Она узнает, когда ты уйдёшь. Она всегда узнаёт.

Я сжимаю зубы так, что скулы сводит. Какая мать заставляет собственного ребёнка трястись от страха? Мать должна защищать, оберегать, быть самым надёжным человеком в мире. Алиса никогда не была такой. Даже когда мы только начинали встречаться, я уже тогда знал, что мы не будем вместе. Но она умела кружить голову. Эти её бёдра в обтягивающих платьях, томный взгляд из-под ресниц — я попался как мальчишка. И теперь моя дочь расплачивается за мою глупость.