— Всё хорошо, малышка. Я ничего ей не скажу.

Она выдыхает, и всё её маленькое тело расслабляется, прижимается ко мне крепче, утыкается носом в мою грудь. Я глажу её по голове, чувствуя под пальцами шёлк мягких, практически невесомых, волос. В такие моменты я почти могу притвориться, что всё нормально. Словно я обычный отец, который пришёл уложить дочку спать.

— Спасибо, папочка. — Она поднимает голову и целует меня в щёку. В её глазах снова появляется выражение будто я рыцарь на белом коне. Если бы она только знала.

— Ладно, ангел мой, мне пора.

Я сижу на её кровати — маленькой, фиолетовой, с балдахином из фатина. Вокруг разбросаны подушки в виде единорогов, на тумбочке стоит лампа в виде пони с розовой гривой. Единственное, что я смог для неё сделать — обустроить эту комнату. Самую обычную девичью комнату, где всё розовое, блестящее и пахнет детством. Чтобы у неё было хоть что-то нормальное.

— Побудь ещё чуть-чуть, пожалуйста. — Она обхватывает меня руками и не отпускает. Она знает, что этот приём работает безотказно. Каждый раз, когда я пытаюсь уйти, она делает так, и у меня сердце превращается в кисель.

— Время вышло, малышка. Мне правда пора.

— Ладно. — Она шмыгает носом. — Только приезжай за мной поскорее. Обещаю, я никому в суде ничего не скажу.

Последний кусочек моего сердца, который ещё не превратился в камень, принадлежит этой девочке. Она — моя жизнь. И тот факт, что я не могу её защитить, убивает меня. Но так бывает, когда ты связался не с теми людьми. Один неверный шаг — и ты либо в тюрьме, либо должен таким людям, что лучше бы ты сидел. А я должен. И так много, что суд никогда не отдаст мне дочь. Даже если бы я был идеальным отцом — а до этого далеко, как до луны.

Я аккуратно размыкаю её руки, встаю. Это больно физически — отрывать её от себя. Стою, смотрю — лёзы текут по щекам моей малышки беззвучно, она даже не всхлипывает. Наверное, это и есть ад. Не огонь и сера, а этот момент, когда ты не можешь вытереть слёзы собственного ребёнка, потому что знаешь — они вернутся, как только ты закроешь дверь.

Я натягиваю на неё одеяло с единорогами, убираю прядь волос с лица. И даю себе слово: я её вытащу. К чёрту суды, к чёрту опеку, к чёрту всё. Я найду способ. Я спасу свою принцессу.

— Я люблю тебя.

— И я тебя, папа.

Я целую её в лоб, включаю ночник и выхожу, медленно притворяя за собой дверь. Рука задерживается на ручке на секунду дольше, чем нужно, но я заставляю себя отпустить.

В гостиной меня встречает запах дешёвых сигарет. Алиса сидит на диване, поджав под себя ноги, уставившись в телевизор. Смотрит какое-то шоу про то, как чужие люди скандалят на всю страну — оттуда доносится визг, смех за кадром, ведущий что-то пафосно вещает. Она даже не обернулась, поэтому мне пришлось встать перед ней, закрывая экран.

— Чего тебе? — Она затягивается, выпускает дым мне в лицо. Нагло так, с вызовом.

Я выхватываю сигарету у неё изо рта, не глядя, и бросаю в пепельницу.

— Ты что творишь? — Она моментально вскакивает на ноги и сверлит меня взглядом полным ненависти — Кто тебе вообще позволил? Ты здесь больше никто, понял? Никто!

— Я тебе говорил: не кури в доме. — Говорю тихо, но жестко. — Если Марьяша снова попадёт в больницу из-за твоих сигарет, я тебя лично придушу!

Алиса смотрит на меня секунду, две, а потом её лицо меняется. Страх, который я успел заметить в её глазах, тает, и губы расплываются в самодовольной ухмылке. Она откидывается на спинку дивана и вальяжно закидывает ногу на ногу. Знает, что я не могу ей ничего сделать и это очень сильно бесит.

— Не придушишь. — Алиса достаёт из пачки новую сигарету, не торопясь, с какой-то театральной медлительностью прикуривает. — Тебе нужна нянька для твоего маленького выродка. Ты должен Карену столько, что даже в туалет без спроса не ходишь. Так что не тебе мне указывать, я тебе нужна, понял? А ты мне — нет.

— Тебе нужны мои деньги, чтобы кормить себя и дочь, — спокойно говорю я. — Когда ты последний раз работала?

— А вот тут ты ошибаешься, милый. — Она подаётся вперёд, глаза сужаются. — Ты мне не нужен и эта девчонка вообще не нужна. Достаточно одного звонка, и я могу её продать...

Я не помню, как оказался рядом с ней. Просто вдруг её лицо — в сантиметре от моего, и я чувствую запах табака и дешёвых духов. Она вжимается в спинку дивана, глаза расширяются от страха. Я смотрю на неё — наверное, моё лицо сейчас похоже на маску дьявола, потому что она даже дышать перестала.

— Никогда, — говорю я медленно, каждое слово вдавливаю в неё, — не угрожай моей дочери. Если с ней что-то случится, я тебя достану и убью. Клянусь.

Она моргает, открывает рот, закрывает. Я выпрямляюсь, смотрю на неё сверху вниз ещё несколько секунд, чтобы она точно поняла — это не пустые слова, а потом разворачиваюсь и ухожу, не оборачиваясь.

На улице тёплый вечер, но я всё равно делаю глубокий вдох, пытаясь вытравить из лёгких дым её сигарет. Ярость всё ещё пульсирует в висках, времени совсем мало. Мои угрозы удержат Алису ровно до тех пор, пока она не поймёт, что мне нечем их подкрепить. Она не била Эмму — пока, но то, что она делает с её психикой, не лучше побоев. Каждый день, проведённый здесь, — это ещё одна трещина в душе моей дочери.

Достаю телефон. Пропущенный вызов с незнакомого номера, и голосовое сообщение. Странно. Никто из моих знакомых не оставляет голосовые. Я нажимаю прослушать и прислоняюсь плечом к стене подъезда, глядя на вечернее небо.

— Здравствуйте, это сообщение для Вячеслава Каолчанова. Меня зовут Светлана, я директор по кастингу проекта «Брачный приговор». Вы подавали заявку несколько месяцев назад, и я хотела бы пригласить вас на финальный просмотр в Москву. Перезвоните мне по этому номеру, когда будет время. Спасибо.

Я опускаю руку с телефоном и просто стою, глядя в одну точку.

Это оно.

Приз — двадцать пять миллионов рублей. Я могу закрыть долг перед Кареном и останется ещё на хороший дом для меня и для Марьяны. Смогу заплатить Алисе, чтобы она отказалась от родительских прав и дам дочери нормальную жизнь — ту, которую она заслуживает.

Я перезваниваю, не отходя от подъезда.

✧ ˚₊‧⁺˖ ༄ ˖⁺‧₊˚ ✧

Иду по дорожке к бассейну, держа спину прямой, лицо — без единой эмоции. Карен Катилян отдыхает в белом шезлонге, раскинувшись с видом человека, которому принадлежит весь этот мир — по крайней мере, его часть. Дети носятся вокруг, орут, прыгают в воду, кто-то из взрослых тоже в бассейне, кто-то сидит за барной стойкой. Родители расслаблены, никто не обращает внимания на здоровенных мужиков в строгих костюмах по периметру.

Для постороннего глаза — обычный день рождения в богатой семье, ничего особенного.

— Слава! — Карен поднимается, и на его лице расплывается широкая, почти дружеская улыбка. — Рад тебя видеть. Ты один?

Он оглядывается, будто дочь может появиться из-за моей спины. Улыбка не сходит с его лица. Я сажусь на край шезлонга напротив, не расслабляясь.

— Я по делу.

— Да ладно, сегодня же день рождения Тиграна. — Он кивает в сторону своего десятилетнего сына, который убегает от толпы детей с визгом, разбрызгивая воду. — У нас тут клоун, водяные бомбочки, потом будет шоу мыльных пузырей. Твоей дочурке бы понравилось.

Я не говорю, что никогда не привезу Марьяну сюда. Что никогда не подпущу её к этому дому и к этим людям. Просто качаю головой:

— В другой раз.

— Ну смотри. Хотя бы кусок торта ей передай.

Он снимает солнечные очки, и его взгляд становится другим. Деловым.

— Так что у тебя за разговор?

— У меня есть план. — Я смотрю ему прямо в глаза. — Я отдам тебе всё, что должен, а потом уйду. Заберу дочь и начну новую жизнь.

Карен подаётся вперёд, и в его глазах загорается интерес. Он щурится, разглядывает меня, будто видит впервые.

— Насколько я помню, ты должен мне пять лямов. Как собрался отдавать?