Провожу рукой над коробкой масляной пастели, и меня захватывает вдохновение. Я сижу в тишине, наслаждаясь творчеством, пока тихий скрип сетчатой двери не даёт понять — я больше не одна. Из глубины души вырывается раздражённый вздох. Какого чёрта он выперся в такую рань? Мне нужно побыть наедине с собой, чтобы не убить кого-нибудь к обеду.

— Доброе утро, — голос Славы разрезает тишину, и я чувствую, как всё внутри сжимается.

Окидываю супруга нетерпеливым взглядом — стоит в дверном проёме, и его раздражающе красивое лицо выглядит задумчиво. На нём выцветшие джинсы и сине-чёрная клетчатая рубашка-фланелевка, закатанная выше локтей. Густая русоватая борода, которую он не брил с тех пор, как мы здесь, придаёт ему вид сурового лесного отшельника. Должна признать, пусть и неохотно, — ему идёт.

— Ага, — с трудом выдавливаю из себя, продолжая рисовать.

Этот обалдуй стоит, переминается с ноги на ногу, проводит рукой по затылку — жест, который я замечала у него уже сто раз, когда он не знает, что сказать. Я тоже молчу. Не собираюсь нарушать эту тишину первой.

— Что ты рисуешь? — наконец спрашивает Слава.

— Что тебе надо? — отвечаю вопросом на вопрос, даже не поднимая головы.

— Слушай... — он мнётся. — Ты единственный человек, с которым я могу сейчас поговорить. Меня уже колотит от этого. Мне нужно нормальное человеческое общение.

— Это твои проблемы, — отрезаю я.

Мой хмурый взгляд становится ещё мрачнее. Я даю ему понять: у меня нет ни малейшего желания с ним разговаривать. Слава проводит ладонями по лицу, потом досадливо вздыхает. Выходит на крыльцо, прислоняется к перилам, встречает мой взгляд.

— Слушай, я знаю, что ты много читаешь, — говорит он. — Но книга не заменит живого человека. Может, заключим перемирие? Скажем, по утрам, будем просто разговаривать, без подколов. А потом вернёмся к тому, чтобы бесить друг друга до смерти?

Я смотрю на его загорелое лицо, в его медово-голубые глаза и не замечаю даже капли неискренности.

— Ладно. О чём ты хочешь поговорить?

— Не знаю. Как ты научилась рисовать?

— Самоучка, — отвечаю я. — Выросла с двоюродным братом, Антоном. Когда мы были маленькими, он начал рисовать, и я тоже решила попробовать. Он до сих пор рисует лучше меня, но это соревнование открыло во мне талант, который я теперь обожаю. — Я делаю паузу и смотрю на него с вызовом. — А ты чем любишь заниматься, когда не изводишь бедных беззащитных женщин запахом собственного тела?

На его губах появляется лёгкая усмешка. Моя шутка его задела, но он не обиделся.

— То, чем я занимаюсь, и то, чем хотел бы заниматься — две большие разницы, — говорит он. — У меня есть мотоцикл, я люблю на нём кататься, когда есть свободное время. Но сейчас этого времени почти нет.

— Почему? Чем ты так занят?

— Я работаю на довольно неприятных людей, которые делают довольно неприятные вещи. — Он смотрит куда-то в сторону леса, и его лицо становится жёстче. — Это отнимает почти всё моё время.

— Продюсеры что, не проверяли твою биографию, когда ты шёл на шоу? — спрашиваю я с искренним любопытством.

— Проверяли. Но они не найдут того, чего нет в природе. Я хорошо делаю свою работу, дорогая. — Он криво усмехается. — Но не бойся, я не собираюсь использовать профессиональные навыки, пока мы здесь.

Волосы на затылке встают дыбом, по спине бежит холодок. Он ведь говорит вполне серьёзно. Я прижимаю блокнот к груди, и, как у любого нормального человека, в животе появляется комок страха.

— В общем, — он прерывает мои мысли. — Надеюсь, когда я выиграю эти деньги, у меня появится больше времени на то, чем я действительно хочу заниматься.

— Что заставляет тебя быть таким уверенным в победе? — Я приподнимаю бровь, пытаясь скрыть дрожь в голосе.

— Потому что ты не умеешь хорошо играть в эту игру. — Он говорит это спокойно, будто констатирует факт. — Кроме того, что ты меня игнорируешь и бросаешь колкие взгляды, ты мало чем меня бесишь. Мы оба знаем, что я отлично справляюсь с ролью твоей головной боли.

Жар разливается по шее, обжигает лицо. Да кто он такой, чтобы говорить, что я не умею играть? Я могу быть очень надоедливой. Я ему еще покажу!

— Разговор окончен, — цежу сквозь зубы, чувствуя, как внутри закипает злость. Как он смеет меня оскорблять, когда сам же хотел поговорить? — Ты пришёл...

— Нет, разговор не окончен, — голос у него спокойный, но твёрдый. — Мне он нравится, и я хочу, чтобы он продолжился. Так какая у тебя любимая книга?

Что, чёрт возьми, не так с этим человеком? Мой рот открывается и закрывается, пока мозг пытается переварить его приказ. Именно приказ. Как будто я собачка, которая должна прыгать по его команде. Мысль оседает тяжёлым камнем в животе. И подумать только, я ведь действительно испытывала трепет перед этим придурком.

Слава скрещивает руки на груди, опирается на перила и смотрит на меня в упор. На его лице застыла ухмылка — «я всегда получаю то, что хочу». После короткой молчаливой дуэли взглядами до меня доходит. Он и правда ждёт ответа на свой вопрос.

— Ты не имеешь права знать обо мне что бы то ни было.

Я встаю со стула и иду в дом, не дожидаясь ответа. Быстро забегаю в гостиную, убираю блокнот, переодеваюсь в походные ботинки. Мне нужна прогулка. Нужно успокоиться, пока я не сказала или не сделала чего-то, о чём пожалею.

Он думает, что я не умею играть в эту игру? Что ж, игра называется «Брачный приговор», и если он хочет войны — он её получит.

Чтобы на моем месте сделала Олька?

✧ ˚₊‧⁺˖ ༄ ˖⁺‧₊˚ ✧

Смотрю на результат своей работы и прячу маникюрные ножницы обратно в карман. Зловещая улыбка, достойная самого Гринча в момент кражи Рождества, расползается на моём лице. О, это будет грандиозно!

Я выбегаю из комнаты и несусь на кухню. Быстрый взгляд на часы микроволновки: у меня есть примерно десять минут, пока Слава вернётся со своей послеобеденной пробежки. Достаю яблоко из вазы, втыкаю в него ножницы и кладу перед разделочной доской — как демонстрацию своих злодеяний. Скорее всего, он взбесится, когда увидит, что я натворила, но мне всё равно. Пусть знает, кто здесь настоящий монстр.

Беру нож, который приготовила заранее, и продолжаю резать овощи для супа. Озорная радость и прилив адреналина заставляют руку дрожать, и приходится то и дело останавливаться, чтобы не порезаться.

Через несколько минут входная дверь открывается. Слава заходит, проходит мимо кухни, бросает на меня короткий взгляд. Я стараюсь сохранять нейтральное выражение лица, хотя сдержать хитрую улыбку становится всё труднее.

— Какого хрена?

Его голос разносится по всему дому. Я больше не могу сдерживаться — меня прорывает безудержным смехом. Я не могу остановиться, даже когда тяжёлые шаги Славы грохочут по коридору. Он врывается на кухню как разъярённый бык — ноздри раздуваются, тяжёлое дыхание, пот после тренировки стекает по лицу. Вид его рубашки в руке заставляет меня смеяться ещё сильнее.

— Что с тобой не так, Карина? — он бросает в меня рубашкой.

Я поднимаю её, разглядываю так, будто вижу впервые. Несколько раз перевожу взгляд с неё на него, потом пожимаю плечами.

— А что такое? — мой голос невинен, как у ребенка. Я с непониманием смотрю на муженька и хлопаю ресницами.

— Ты срезала пуговицы со всей моей одежды и вырезала соски на всех моих рубашках! — орёт он. — Ты представляешь, сколько это будет стоить?

По тому, как он это произнёс, я понимаю: если бы ему это сошло с рук без уголовной ответственности, я была бы уже мертва. Но извращённое чувство радости, которое я испытываю, видя его таким взбешённым, притупляет мой страх.

— Ой, какая неприятность! — надуваю губу и хмурюсь, изображая искреннее сочувствие. — Дай знать, чем я могу помочь. Если, конечно, это не потребует от меня каких-то реальных действий.

— Ты за это заплатишь, — цедит он сквозь зубы. — Обещаю!