Мы уже час бродим по лесу в поисках подходящего места для нашего лагеря. Слава сказал, что нужно найти возвышенность, чтобы в случае сильного дождя нам не залило палатки. И вот я карабкаюсь по склону в адскую жару с рюкзаком, который весит, кажется, больше меня. Пот стекает с висков, заливает глаза, щиплет. Волосы прилипли к шее липкими мокрыми прядями. Желание бросить этот чёртов рюкзак возникло минут десять назад, но приходится терпеть — остаться без экипировки под открытым небом совсем не хочется.

— Мы на месте! — кричит Слава, прежде чем исчезнуть за каменным уступом на вершине.

Спасибо всем богам! Я немного приободряюсь и ускоряю шаг. Слава снова переваливается через край скалы и подает руку, чтобы подтянуть меня наверх. Мысленно дав себе обещание записаться в спортзал после окончания проетка, изо всех сил вкарабкиваюсь на уступ и буквально падаю без сил на землю. Рюкзак отстёгиваю дрожащими пальцами и на четвереньках выползаю из-под палящего солнца в тень ближайшей лесной опушки.

Блаженная улыбка расползается по губам — накрывает чувство облегчения от долгожданной прохлады. Это, конечно, не кондиционер, но тоже сойдёт. Дрожащими руками тянусь к карману за платком, вытираю лицо, шею, грудь — ткань мгновенно становится мокрой. Слёзы щиплют глаза, и я действительно начинаю скучать по дому. Не представляю, как буду терпеть выходки Славы в таких варварских условиях...

Никогда я еще не была так близка к тому, чтобы бросить это шоу, как сейчас. Моя мамочка прожила насыщенную жизнь. Ей будет хорошо на небесах... Боже! Это не смешно. Особенно после письма, которое пришло от Оли. Я отгоняю мысли о том, чтобы бросить это дурацкое шоу, и сосредотачиваюсь на прохладе.

— Вот. Тебе нужно попить воды, — говорит Слава, тряся бутылкой перед моим лицом.

— Я не хочу пить, мне нужен кондиционер. И освежающий душ. И нормальный туалет.

Он смотрит на меня невозмутимо, словно мои страдания — всего лишь каприз избалованного ребёнка.

— Пей. На такой жаре быстро наступит обезвоживание, и если будешь пить недостаточно, тебе станет плохо. И съешь это, — он протягивает мне банан.

Неохотно выхватываю бутылку и банан из его рук. Я слишком устала, чтобы спорить, но на самом деле я даже благодарна ему за заботу. В последние несколько дней Слава проявляет ко мне пусть и сдержанную, но все же доброту, и я была бы идиоткой, если бы не ценила это.

— Спасибо.

— Ага.

Открываю бутылку, делаю несколько жадных глотков — вода тёплая, почти горячая, но всё равно спасительная. Потом принимаюсь за банан.

— Итак, — говорю, прожевав половину. — Похоже мы сегодня еще не провели наш традиционный утренний разговор по душам.

— Верно, — отвечает он, глядя на меня.

Я откусываю последний кусочек банана и отбрасываю кожуру через плечо. Меня охватывает грусть, когда я вижу, как она исчезает в траве.

— Не делай так, — говорит Слава.

— Почему?

— Никогда не оставляй еду без присмотра рядом с лагерем. Это может привлечь диких животных.

— Зина говорила: здесь нет ничего опаснее оленей и белок. — Я пожимаю плечами. — Так что, ничего страшного от кожуры банана не будет. Ты упомянул, что раньше постоянно ездил в походы с семьёй. Расскажи подробнее.

— Я вырос в деревне. В Краснодарском крае. — Он тихо усмехается, встретившись взглядом с моими широко раскрытыми глазами. — Знаю, шокирует, но это так.

— Я бы никогда не догадалась.

— Первое, что исчезло, когда я уехал из дома — акцент. Мои мама и папа были хорошими людьми, но они умерли, когда мне было тринадцать. Меня отдали в детский дом, потому что у большинства родственников и так было слишком много ртов, которые нужно кормить. К шестнадцати годам я начал самостоятельную жизнь и стал пробиваться сам. — Слава делает паузу, чтобы глубоко вздохнуть. — В общем, когда они были живы, мы постоянно ходили в походы. Они любили природу. У мамы был огород, папа постоянно брал меня на охоту или рыбалку, а мама готовила всё, что мы приносили домой. Они были хорошими людьми.

— Расскажешь, как они умерли?

— Нет. По крайней мере, не сейчас, — говорит Слава, поднимаясь на ноги и отряхивая джинсы. — Пора разбивать лагерь, пока не стемнело.

— Я помогу.

Его история тронула меня до глубины души, иначе я ни за что не вызвалась бы помогать. Поднимаюсь на ноги — и чуть не падаю обратно: мышцы гудят, отказываются слушаться, ноги дрожат. Я кладу руку на шершавый ствол ближайшего дерева, чтобы удержаться.

Это будет долгий день.

✧ ˚₊‧⁺˖ ༄ ˖⁺‧₊˚ ✧

Вставить стойку А в паз Б, затем согнуть её под углом сорок пять градусов. Я бы с удовольствием выполнила этот шаг из инструкции по сборке палатки, но, похоже, стойка А решила попросту исчезнуть из моего набора снаряжения. Испарилась. Растворилась в воздухе. После распаковки я выстроила каждую деталь в аккуратный ряд, тщательно сверив с картинками. Стойка А находилась на своём законном месте — рядом со стойкой Б, чуть левее креплений для тента. Я готова поклясться чем угодно.

Но теперь её нет.

Слишком жарко. Слишком душно. Солнце уже клонится к закату, а у нас даже палатки нет. Я слишком раздражена, чтобы это выносить.

Хватаюсь за ближайший шест — кажется, это стойка В, но мне уже всё равно, — поднимаю над головой и с силой бью им по земле. Раз. Другой. Третий.

Пыль взлетает вверх. Сухая трава ломается под ударами.

Слишком истерично? Наверное. Но волнует ли меня это? Нет.

— Эй, эй, эй! — Слава подбегает ко мне, хватая за запястье. — Что с тобой не так?

— Что со мной не так? — Вырываю руку, и голос срывается на крик. — На улице адская жара, я не могу собрать эту чёртову палатку, потому что деталь А куда-то испарилась! Мне хочется пить, я хочу спать, мне нужен кондиционер, я, наверное, пахну так же ужасно, как и ты, а единственная причина, по которой я здесь оказалась — спасти жизнь своей матери, но эгоистичный козёл, с которым я застряла, не даёт мне ни шанса на победу!

К тому моменту, как я заканчиваю свою тираду, горло пересыхает. Я тяжело дышу, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Лицо Славы становится на два тона краснее — как помидор, готовый к тому, чтобы его сорвали с грядки. Мой гнев разжигает его ярость, а его ярость подогревает мою злость. Мы словно два вулкана, подпитывающих огонь друг в друге. Замкнутый круг. Знаю, что веду себя иррационально. Моё поведение даже мне кажется бессмысленным, но поделать с собой ничего не могу.

— Тебе никогда не приходило в голову, что я, может быть, не такой эгоист, как ты думаешь? — выпаливает он, и в его голосе звенит едва сдерживаемая ярость. — Что у меня тоже есть причины?

— И какие могут быть причины?

Под тяжестью гнева у Славы пульсирует вена на виске, но он молчит.

— Да, я так и думала, — зло усмехаюсь.

— То, что я не делюсь с тобой своими причинами, не значит, что они менее веские, чем твои, — выдавливает он сквозь зубы. — Ты думаешь, мне хотелось застрять здесь с какой-то сумасшедшей, которая может разбить мне голову шестом от палатки, потому что она слишком неуравновешенна, чтобы попросить о помощи?

— Мне не нужна твоя помощь! — дерзко отвечаю, уперев руки в бока.

— Очевидно, что нужна!

Я вздрагиваю, когда Слава резко подходит ближе, осматривается по сторонам и поднимает что-то с земли в двух шагах от меня.

— Вот твоя пропажа! А теперь прекращай истерить и возьми себя в руки!

Я знаю, что должна извиниться, но гордость заставляет держать рот на замке. Вместо слов пытаюсь выразить сожаление взглядом, когда беру шест из протянутой руки Славы.

Смотрю ему в спину, когда он молча уходит на свою сторону лагеря. Это просто верх унижения. Я подхожу к куче обломков палатки, которую разложила, и ставлю недостающую стойку на место. Пальцы дрожат. В горле комок.

Мне явно нужно проветрить голову, поэтому беру бутылку воды и плетусь к опушке леса.