Парень, чуть не споткнувшись, судорожно подбирал листы, его руки дрожали. Он мельком взглянул на нас с Леной, и я увидела в его глазах смесь стыда и паники. Дверь «Мясорубки» хлопнула, отрезая его от того ада, что остался внутри. Он сгреб последние бумаги и почти бегом рванул к лифту, не оглядываясь.

Я замерла, сжимая печенье так, что оно раскрошилось в руке. Лена посмотрела на меня, ее брови приподнялись.

— Вот поэтому мы зовем это место «Мясорубкой», — сказала она тихо. — Дмитрий Сергеевич не терпит ошибок, а видимо его ошибка, — она кивнула в сторону, где скрылся парень — была фатальной.

Я сглотнула, чувствуя, как внутри все сжимается. Мой отчет был хорош, я была уверена. Но этот крик, этот взгляд парня… Что, если я ошиблась? Что, если Дмитрий найдет в моих цифрах хоть одну неточность? Я посмотрела на закрытую дверь переговорной, представляя его там — холодного, яростного, с этим взглядом, от которого хочется провалиться сквозь землю. И все же, несмотря на страх, что-то внутри меня шевельнулось — не только тревога, а странное, почти болезненное любопытство. Кто он такой, этот Дмитрий Ковалев, что одним своим появлением заставляет всех замирать? И почему я не могу перестать думать о нем?

Остаток утра прошел в каком-то напряженном ожидании. Я сидела за своим столом, перечитывая свои заметки, но мысли то и дело возвращались к «Мясорубке». Крик Дмитрия, испуганный взгляд того парня, слова Лены — все это крутилось в голове, как заезженная пластинка. Я старалась сосредоточиться на работе, но каждый раз, когда кто-то проходил мимо, я невольно бросала взгляд на дверь переговорной. Она оставалась закрытой, но гул голосов за ней то усиливался, то затихал, как прилив. Катя пару раз подходила ко мне, пытаясь разрядить атмосферу своими шутками, но даже она была тише обычного. Все в офисе, казалось, затаили дыхание, ожидая, когда буря закончится.

Ближе к обеду дверь «Мясорубки» наконец распахнулась. Люди начали выходить — кто-то с усталыми лицами, кто-то с опущенными плечами, будто после боя. Последним вышел он — Дмитрий Ковалев. Его взгляд, острый, как лезвие, сразу нашел меня. Я почувствовала, как сердце пропустило удар. Он выглядел так же мощно, как всегда: высокий, с широкими плечами, которые, казалось, могли пробить стену. Его костюм, хоть и слегка помятый после долгого совещания, все еще сидел идеально, но в его походке было что-то тяжелое, как будто он нес на себе весь этот офис. Его глаза, холодные и пронизывающие, впились в меня, и я невольно выпрямилась.

— Волкова, — его голос был резким, почти грубым. — В кабинет. Живо.

Я сглотнула, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Не было времени гадать, что я сделала не так. Я быстро встала, бросив взгляд на Лену, которая лишь слегка покачала головой, будто желая мне удачи. Я пошла за ним, стараясь держать голову высоко, хотя внутри все сжималось от тревоги.

В его кабинете пахло кофе и чем-то терпким, вроде дорогого одеколона. Дмитрий бросил пиджак на кожаный диван у стены, прошел к своему креслу и сел, откинувшись назад. Он снял галстук, небрежно швырнув его на стол, расстегнул верхние пуговицы рубашки, обнажив часть груди, и закатал рукава до локтей. Этот жест — такой простой, но чертовски уверенный — заставил меня на секунду забыть, зачем я здесь. Его предплечья, сильные, с четкими линиями мышц, притягивали взгляд дольше, чем следовало. Я моргнула, заставляя себя сосредоточиться. Черт, Анастасия, возьми себя в руки.

Он посмотрел на меня, его брови сошлись, а голос стал низким, с ноткой раздражения.

— Если ты забыла, то напомню, — сказал он, постукивая пальцами по столу. — Отчет должен быть готов сегодня, край — шесть вечера. Потом я уйду, а ты можешь собирать свои вещи и обратно под крылышко папочки.

Я открыла было рот, чтобы ответить, но его тон, этот холодный, почти презрительный взгляд, разбудили во мне искру раздражения. Он даже не проверил. Он просто решил, что я провалилась. Я выпрямилась, глядя ему прямо в глаза, и мой голос был спокойным, но твердым.

— Отчет на вашем столе с семи сорока восьми утра, — сказала я, стараясь не выдать, как сильно меня задел его тон. — Я положила его перед тем, как вы начали… — я запнулась, чуть не сказав «Мясорубка», — совещание.

Его брови приподнялись, и на миг в его глазах мелькнуло что-то — удивление? Недоверие? Он повернулся к столу, где действительно лежала моя папка, аккуратно выровненная по краю. Он протянул руку, взял ее и открыл, бегло пролистывая страницы. Его пальцы двигались быстро, но взгляд был сосредоточенным, будто он искал повод придраться. Я стояла, чувствуя, как пульс стучит в висках. Каждая секунда тянулась, как час.

Наконец он закрыл папку и откинулся в кресле, глядя на меня. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах появилась тень чего-то нового — не раздражения, а, может, интереса?

— Хорошо, — сказал он коротко, его голос был чуть мягче, но все еще холодным. — Я посмотрю. Если там ерунда, не надейся, что я буду держать тебя здесь из вежливости.

Я кивнула, сдерживая желание ответить что-то резкое. Он явно ждал, что я провалюсь, но я не собиралась давать ему этот шанс.

— Я уверена в своих расчетах, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Если будут вопросы, я готова объяснить каждую цифру.

Он хмыкнул, и этот звук был где-то между насмешкой и одобрением. Потом махнул рукой, указывая на дверь.

— Свободна.

Я развернулась и вышла, чувствуя, как напряжение отпускает плечи. Дверь за мной закрылась с мягким щелчком, но я все еще ощущала его взгляд, будто он прожигал мне спину. Этот человек был как буря — мощный, непредсказуемый, и, черт возьми, притягательный, даже когда бесил. Я вернулась к своему столу, пытаясь сосредоточиться на работе, но мысли о нем, о его закатанных рукавах и этом взгляде, не давали покоя. Что-то подсказывало мне, что этот отчет — только начало, и с Дмитрием Ковалевым мне придется держать ухо востро.

Лена отодвинула кружку с кофе и встала, поправляя свою строгую юбку-карандаш. Ее взгляд скользнул по этажу, будто проверяя, не подслушивает ли кто.

— Настя, я отойду в бухгалтерию, — сказала она, понизив голос. — Присмотри за столом, ладно? Если кто-то придет, никого не пускай. Никого, поняла?

Я кивнула, откусывая еще кусок овсяного печенья. Лена посмотрела на меня с прищуром, будто сомневалась, что я восприняла ее слова всерьез.

— Я серьезно, Настя. Кто бы ни пришел — не пускать. Даже если это будет сам президент.

— Да поняла я, поняла, — ответила я, закатывая глаза, но с улыбкой. — Иди, я справлюсь.

Лена кивнула и быстрым шагом направилась к лифту.

Прошло минут пятнадцать, когда я услышала шаги — уверенные, с легким эхом, будто кто-то шел, не сомневаясь, что его здесь ждут. Я подняла глаза и замерла. К моему столу приближался мужчина — высокий, с широкими плечами, которые, казалось, едва помещались в его светло-сером пиджаке. Светлые волосы, чуть растрепанные, но явно уложенные с расчетом, чтобы выглядеть небрежно. Его кожа была загорелой, с теплым золотистым оттенком, как будто он только что вернулся с южного побережья. Глаза — яркие, голубые, с искоркой, которая могла быть как добродушной, так и опасно-игривой. Он двигался с той непринужденной грацией, которая кричала о деньгах и уверенности, а его улыбка — белоснежная, с легким намеком на наглость — заставила меня невольно выпрямиться.

— О, привет, — сказал он, останавливаясь у моего стола и опираясь на него одной рукой. Его голос был низким, с бархатистой хрипотцой, от которой по спине пробежал легкий холодок. — А Ленусик где?

Я прищурилась, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Ленусик? Серьезно?

— Не Ленусик, — ответила я, откидываясь на спинку стула и скрестив руки. — Елена Викторовна. А вы, собственно, к кому?

Он усмехнулся, будто мой тон его позабавил, и кивнул в сторону двери кабинета Дмитрия.

— К нему. Он в своем логове, как обычно?