Я поправила лямку рюкзака, чувствуя, как джинсы и простая черная футболка липнут к телу после долгого перелета. Моя одежда была удобной, но явно не соответствовала ожиданиям человека, которого я собиралась встретить. Отец. Игорь Волков. Человек, который отправил меня в Лондон в пятнадцать лет, после смерти мамы, потому что я, видимо, слишком мешала его блестящей жизни. За все эти годы он звонил ровно четыре раза — и то, чтобы напомнить, что деньги на моем счету. Деньги, которые я никогда не трогала. Я работала официанткой, репетитором, даже мыла посуду в забегаловке, но гордо возвращала каждый его перевод обратно.

Я заметила его издалека. Высокий, в безупречном сером костюме, с идеально уложенными волосами, тронутыми сединой. Он стоял, скрестив руки, и смотрел куда-то поверх толпы, будто я была очередной деловой встречей, которую нужно отработать. Его лицо, холодное и жесткое, как гранит, не изменилось, когда я подошла ближе. Я остановилась в паре шагов, чувствуя, как горло сжимает от смеси злости и глупой, детской надежды. Может, он хоть раз посмотрит на меня как на дочь?

— Здравствуй, папа, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри все кипело.

Он медленно опустил взгляд, окинув меня с ног до головы. Его брови сошлись, а губы скривились в знакомой гримасе презрения. Я знала этот взгляд — он появлялся, когда он смотрел на что-то, что считал недостойным своего внимания.

— Ты что на себя нацепила? — его голос был резким, как щелчок хлыста. — Это что, твой гардероб теперь? Джинсы и эта… тряпка? Ты хоть понимаешь, как выглядишь?

Я сжала зубы, чувствуя, как щеки вспыхивают. Моя футболка была чистой, джинсы — удобными, а кеды, хоть и потрепанные, прошли со мной пол-Европы. Я не собиралась наряжаться в шелка ради человека, который не удосужился встретить меня с хотя бы подобием улыбки.

— А что, пап, ждал, что я выйду в вечернем платье и на шпильках? — ответила я, скрестив руки и чуть наклонив голову. — Извини, не успела заскочить в бутик по дороге из аэропорта. Перелет, знаешь ли, не располагает к дефиле.

Его глаза сузились, но он не ответил. Вместо этого повернулся и пошел к выходу, бросив через плечо:

— Идем. Машина ждет.

Я закатила глаза, но последовала за ним, таща рюкзак. Его черный внедорожник стоял у обочины, водитель в строгом костюме открыл дверь, едва завидев нас. Отец сел на заднее сиденье, даже не взглянув на меня. Я плюхнулась рядом, бросив рюкзак на пол. Салон пах дорогой кожей и его одеколоном — резким, как его характер. Машина тронулась, и он наконец заговорил, глядя в окно, будто я была пустым местом.

— Завтра ты начнешь работать. Я договорился с Ковалевым, у него своя компания. Его сын, Дмитрий, возьмет тебя в штат. Будешь учиться бизнесу. Настоящему, а не той ерунде, которой тебя пичкали в твоем университете.

Я замерла, чувствуя, как внутри закипает злость. Он даже не спросил, хочу ли я. Не поинтересовался, как я жила эти годы, чего добилась, чего хочу. Просто решил за меня, как всегда.

— Серьезно? — я повернулась к нему, не скрывая сарказма. — А ты не подумал, что я, может, сама могу выбрать, где работать?

Он наконец посмотрел на меня, его взгляд был холодным, как зимний ветер.

— Анастасия, не начинай, — сказал он, его голос был ровным, но в нем чувствовалась сталь. — Ты ничего не знаешь о реальном мире. Ковалев — мой старый друг, его сын знает свое дело. Ты будешь работать у него, и точка. Это не обсуждается.

Я фыркнула, откидываясь на сиденье.

— О, конечно, папа. Ты же всегда знаешь, что для меня лучше, правда? — я скрестила руки, глядя на него с вызовом. — А что, если я не хочу быть чьей-то подопытной кролькой? Может, у меня свои планы?

— Планы? — он усмехнулся, и эта усмешка была хуже пощечины. — Какие планы, Анастасия? Ты восемь лет бегала по заграницам, отвергая мои деньги, а теперь вернулась с рюкзаком и в этих… обносках. Хватит строить из себя независимую. Пора взрослеть.

Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Его слова жгли, но я не собиралась показывать, как они задели меня. Он всегда умел бить точно в цель.

— Взрослеть, говоришь? — я наклонилась к нему, мой голос стал тише, но язвительнее. — А ты, пап, когда начнешь быть отцом, а не директором? Или это тоже не обсуждается?

Он не ответил, лишь отвернулся к окну, будто я вообще перестала существовать. Машина ехала по серым московским улицам, и молчание между нами было тяжелее, чем пробки снаружи. Я смотрела на его профиль — жесткий, неподвижный, как каменная маска. В детстве я мечтала, что однажды он обнимет меня, скажет, что гордится. После смерти мамы я ждала, что он хоть раз спросит, как я. Но он просто отправил меня в Лондон, как ненужный багаж. И теперь, спустя годы, ничего не изменилось.

— Завтра в девять будь готова, — сказал он, не глядя на меня. — Водитель отвезет тебя в офис Ковалева. И, Анастасия, не позорь меня.

Я усмехнулась, глядя в окно.

— Не переживай, пап. Я всегда прихожу вовремя. В отличие от твоих отцовских чувств.

Машина остановилась у ворот роскошного особняка в элитном районе Москвы. Дом возвышался, как дворец: белоснежный фасад с высокими колоннами, огромные окна с витражными вставками, отражавшие последние лучи заката, и кованые ворота, украшенные витиеватыми узорами. Вокруг раскинулся ухоженный сад с идеально подстриженными кустами роз и фонтаном, чьи струи тихо журчали в вечерней тишине. Это был дом человека, чье влияние чувствовалось в каждом сантиметре: Игорь Волков, мой отец, не просто богат — он был из тех, кто диктует правила. Но для меня этот особняк был лишь красивой клеткой, где я когда-то потеряла маму и надежду на семью.

Я выбралась из машины, сжимая ручку потрепанного рюкзака, и на миг замерла, глядя на дом. Воспоминания нахлынули, как волна. Я вспомнила, как в детстве бегала по этим мраморным коридорам, держа маму за руку. Ее смех, теплый и звонкий, отдавался эхом в огромном холле. Она учила меня плести венки из цветов в саду, пока садовник делал вид, что не замечает, как мы топчем его газоны. Тогда этот дом был живым, полным света. После ее смерти он стал музеем — холодным, бездушным, как мой отец. Я сглотнула ком в горле, отгоняя тоску. Не время.

Дверь открылась, и на пороге появилась Марья Ивановна, наша домработница. Ее доброе лицо, с мелкими морщинками и теплыми глазами, расплылось в улыбке, едва она меня увидела. Она не изменилась: невысокая, с седеющими волосами, убранными в аккуратный пучок, в простом платье и переднике, который, кажется, был тот же, что и восемь лет назад.

— Настенька! — воскликнула она, раскинув руки и шагнув ко мне. — Девочка моя, вернулась наконец!

Я не сдержала улыбки, чувствуя, как ее тепло растворяет холод, оставленный отцом. Марья Ивановна обняла меня крепко, пахнущая лавандой и свежим тестом, и на миг я снова стала той девчонкой, которая пряталась на кухне, пока она пекла пироги.

— Марья Ивановна, — пробормотала я, уткнувшись в ее плечо. — Как же я по вам соскучилась.

Она отстранилась, держа меня за плечи и разглядывая с материнской заботой.

— Худющая стала! — покачала она головой. — Что там, в этой загранице, не кормили тебя, что ли? Пойдем, я тебе сейчас что-нибудь приготовлю. Что хочешь? Борщ? Или пирожков напеку, с картошкой, как ты любила?

Я рассмеялась, чувствуя, как напряжение отпускает. Отец тем временем молча прошел мимо нас, даже не взглянув в мою сторону. Его шаги гулко отдавались в просторном холле, отделанном мрамором и хрустальными светильниками. Он поднялся по широкой лестнице к своему кабинету, и дверь наверху хлопнула с глухим звуком. Как типично. Он всегда так делал — исчезал, оставляя меня разбираться с собой.

— Без разницы, Марья Ивановна, — сказала я, глядя на нее с улыбкой. — Главное, чтобы готовили вы. Я так соскучилась по вашей стряпне. Заграничная еда вкусная, но я все равно мечтала о ваших пирогах. Вы готовите, как мама.

Ее глаза заблестели, и она легонько шлепнула меня по плечу, скрывая смущение.