Я остался один, глядя на закрытую дверь, и чувствовал, как раздражение пульсирует в висках. Анастасия Волкова была именно тем, что я ненавидел: папина дочка, вся в лоске больших денег, от уложенных волос до этих чертовых туфель, которые, наверное, стоили больше, чем зарплата Лены за год. Ее уверенность, ее дерзость, ее манера смотреть на меня, будто я — пустое место, — все это бесило до чертиков. Она думала, что может вломиться сюда и диктовать свои правила? Ошибается. Я откинулся в кресле, потирая виски. Эта девчонка — ходячая проблема, и я не собираюсь тратить на нее больше времени, чем нужно. Пусть провалится с отчетами, и я с чистой совестью отправлю ее обратно к папочке.

Я вернулся домой за полночь, надеясь на тишину. Квартира на семнадцатом этаже встретила меня темнотой и гробовой тишиной. Ни звука телевизора, ни цоканья каблуков Екатерины. Только слабый запах ее духов — цветочных, с ноткой чего-то приторного — витал в воздухе. Я сбросил пиджак, ослабил галстук и прошел в гостиную, не включая свет. Темнота успокаивала. Хотелось запереться в кабинете с виски и забыть про день, про отца, про эту чертову Волкову.

Я прошел в ванную, сбросив рубашку и брюки на пол. Горячий душ смывал усталость, но мысли о работе лезли в голову. Отчеты, контракты, отец, вечно диктующий, что делать. Выключил воду, вытерся и накинул халат. Выйдя в гостиную, направился к бару, но не успел налить виски — входная дверь с грохотом распахнулась.

Екатерина ввалилась, пошатываясь на шпильках. Ее короткое красное платье, обтягивающее, как вторая кожа, сверкало блестками в свете уличных фонарей. Волосы растрепались, макияж размазался, от нее разило текилой и сладкими коктейлями. Она бросила сумочку на пол, выронив помаду и ключи, и уставилась на меня мутным взглядом.

— О, ты дома, — протянула она хрипловато, с намеком на ссору или манипуляцию. — А я думала, ты опять в офисе, как задрот.

Я сжал челюсть, раздражение накатило волной. Хотелось сказать, чтобы валила спать, но это было бесполезно. Она — как мина, готовая взорваться.

— Ты пьяна, Кать, — сказал я ровно. — Иди спать.

Она рассмеялась, громко, театрально, и шагнула ко мне, чуть не споткнувшись. Ее рука вцепилась в мой халат.

— Пьяна? — переспросила, наклоняясь ближе. Ее дыхание пахло алкоголем и мятной жвачкой. — Ты всегда такой скучный, Дим. Что, мне нельзя повеселиться? Ты же занят своей работой, а я что должна делать?

Я отстранился, убирая ее руку. Как бы я ни ненавидел ее капризы и пустоту, я не мог отрицать — Екатерина чертовски красива. Классная задница, подчеркнутая платьем, и грудь, готовая вырваться из декольте. Она знала, как этим пользоваться.

— Кать, я не в настроении, — сказал я, поворачиваясь к бару. — Завтра поговорим.

— Завтра, завтра! — передразнила она, чуть не врезавшись в столик. — Я устала ждать, пока ты вспомнишь, что у тебя есть жена!

Налил виски, не глядя на нее. Ее слова отскакивали, как горох от стены. Жена. Пустое слово. Я сделал глоток.

— Если тебе так плохо, Кать, почему ты здесь? Развод — не сложная штука.

Она ахнула и шагнула ко мне. Обвила талию сзади, прижавшись грудью к моей спине. Ее голос стал мягким, почти шепотом.

— Дима, ну что ты, — защебетала, скользя пальцами по халату. — Ты же знаешь, я тебя люблю. Помнишь, какими мы были раньше? Все еще можно исправить.

Я замер, ее слова — пустой звон, но прикосновения будили что-то внутри. Я хотел оттолкнуть ее, но она развернула меня к себе, рванула халат, обнажив грудь, и опустилась на колени. Ее руки скользнули по бедрам, а глаза упали, на вялый, уставший член. Уголки ее губ дрогнули, а после несмотря на мою безучастность, она взяла его в рот.

Черт возьми, сосала она охренительно, и этого я не мог отрицать. Пару движений и я был готов. Ее губы, влажные и горячие, двигались с дразнящей точностью, то плотно обхватывая, то играя языком, медленно, чувственно, выбивая из меня контроль. Ее пальцы сжимали мои бедра, ногти впивались в кожу, добавляя остроты. Она то ускоряла ритм, то замедляла, словно дразня, зная, как довести до края. Ее растрепанные волосы падали на лицо, и она откидывала их, не прерываясь. Грудь покачивалась в такт, декольте едва держало ее формы. Как бы я ни ненавидел ее, эта красота — задница, грудь, эти движения — действовали, как ток по венам.

Жар накатил, пульс стучал в висках, и я не выдержал. Резко схватил ее под руки, поднял с колен, развернул и перегнул через стеклянный кофейный столик. Она ахнула, но не сопротивлялась, ее пьяный смех перешел в стон. Я задрал ее платье, обнажая ту самую охрененную задницу, и вошел в нее, резко, без слов.

Стол скрипел под ее весом, ее руки цеплялись за края, пока я двигался, быстро, почти яростно.

Это не было любовью — чистое влечение, животное, бездумное. Ее стоны, хриплые и пьяные, заполняли комнату, смешиваясь с запахом алкоголя и ее духов.

Я сжал ее бедра, чувствуя, как напряжение дня растворяется в этом акте, в ее теле, которое, несмотря на все, тянуло меня, как магнит.

Когда я кончил, она так и осталась лежать на столе, тяжело дыша.

Я отступил, запахивая халат.

— Видишь, Дима, я все еще могу тебя завести, — сказала она хрипло, с пьяным триумфом.

Я не ответил.

Пошатываясь, она направилась в спальню, каблуки гулко стучали по паркету. Дверь хлопнула, и тишина вернулась.

Я взял стакан виски, прошел в кабинет и рухнул в кресло у окна. Москва сверкала за стеклом, холодная и равнодушная. Мысли о завтра — Анастасия, отец, контракты — лезли в голову, но я отмахнулся.

Хватит на сегодня.

Анастасия Волкова

Утро встретило меня холодным светом, пробивающимся сквозь тяжелые шторы. Я сидела на краю кровати, глядя на серую Москву за окном, и пыталась собраться с мыслями. Машина ждала внизу, водитель, как всегда, был пунктуален — отец не терпел опозданий, даже от тех, кто просто выполнял его приказы. Я натянула свои любимые черные брюки — не Gucci, не Chanel, а простые, но идеально сидящие Zara, которые я купила в Лондоне на распродаже. К ним — белая рубашка, слегка приталенная, с закатанными рукавами, чтобы не выглядеть слишком чопорно. Никаких шпилек, только удобные кожаные балетки. Практично, стильно и, главное, мое. Не то, что вчера.

Вчерашний день до сих пор отдавал горечью. Отец разбудил меня в пять утра, когда за окном еще не было ни намека на рассвет. Его голос в трубке был, как всегда, резким: «Анастасия, стилисты будут через час. Не заставляй их ждать». Я даже не успела возразить. К тому времени, как я спустилась в гостиную, там уже суетились двое: визажист с чемоданом косметики и стилист с вешалкой, на которой висел темно-синий костюм, сшитый, будто для куклы с витрины. Я смотрела на себя в зеркало, пока они колдовали надо мной — пучок, тугие локоны, идеальный макияж, подчеркивающий скулы и глаза. Все это было красиво, но не мной. Я чувствовала себя манекеном, которого нарядили, чтобы выставить напоказ. Отец хотел, чтобы я выглядела как его продолжение — идеальная, дорогая, безупречная. Но я ненавидела этот образ. Он был чужим, как и его ожидания.

В машине, по дороге в офис Ковалева, я смотрела на проплывающие за окном дома и думала о вчера. Моя вспышка в кабинете Дмитрия была ошибкой, и я это понимала. Я сорвалась, когда он заговорил со мной, как с избалованной девчонкой. Его холодный тон, этот взгляд, будто я — пустое место, задели меня сильнее, чем я ожидала. Но, если честно, я сама дала ему повод так думать. В мире, где деньги и имя значат все, я привыкла к стереотипам. В Лондоне было то же самое. Отец не приезжал, но его тень всегда была рядом. Он звонил декану моего университета, чтобы «поболтать» о моей успеваемости, отправлял своих людей в кафе, где я работала официанткой, чтобы проверить, не позорю ли я его фамилию. Однажды я заметила одного из его помощников, сидящего за угловым столиком с кофе, который он даже не пил — просто наблюдал. Это бесило. Я хотела быть собой, а не «дочкой Волкова». Но вчера я перегнула палку, и сегодня собиралась исправить это. Дмитрий заслуживал извинений. Я не собиралась становиться его врагом, даже если он видел во мне лишь папину дочку.