— Они не собираются нас штурмовать здесь, — я медленно опустил трубу. — Они нас пасут.

Я вернулся в рубку и развернул на столе трофейную карту. Ту самую, с пометками Рыжего.

— Смотрите, — я ткнул пальцем в пергамент.

Река в этом месте делала широкую, ленивую петлю, огибая болотистую низину. Течение здесь было спокойным, русло широким — почти полверсты.

Но дальше…

Через пять верст, выше по течению, карта показывала резкое изменение.

Река упиралась в каменистую гряду. Русло делало резкий поворот и сужалось.

«Змеиный перекат».

На карте это место было отмечено крестиком и подписью: «Хорошее место. Стрельба сверху.»

— Вот, — сказал я. — Змеиный перекат. Река сжимается двумя скальными выступами до ширины в тридцать метров. Глубина там большая, но течение бешеное — вся масса воды прет через узкое горло.

— И что? — не понял Анфим.

— А то, — вмешался Игнат. — Я знаю это место. Там правый берег — скала отвесная. Высокая, саженей десять. Она над водой нависает, как балкон.

— Идеальная стрелковая позиция, — закончил я. — Если они добегут туда раньше нас…

Картина сложилась мгновенно и страшно.

Мы будем идти через перекат медленно, борясь с бешеной струей. Наша скорость упадет почти до нуля. Мы будем висеть на одном месте, в узком каменном мешке.

А они будут стоять наверху, на скале. В безопасности. И расстреливать нас как в тире.

Они перебьют рулевых. Перебьют команду. Закидают палубу горящей паклей или горшками с маслом.

И мы никуда не денемся. Слева скалы, справа скалы, впереди стена воды, сзади — смерть.

— Никифор, — спросил я тихо. — Сколько их там?

— Десятка два насчитал. Может, больше в лесу. Луки у всех.

— Они идут к перекату. Хотят перехватить нас на «Змеином».

— Успеют? — спросил Анфим. Голос его дрогнул.

Я прикинул.

Река петляет. Им по берегу идти напрямик — срезать угол. Мы идем против течения, они бегут налегке.

— Успеют, — сказал я. — Если мы будем ползти как сейчас — они будут там за полчаса до нас. Успеют отдохнуть, выбрать камни поудобнее, развести костры для стрел.

— И что делать? — Игнат сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Разворачиваться? Вниз по течению мы от них уйдем. У нас ход будет узлов двенадцать.

— И куда? — я посмотрел ему в глаза. — Обратно к Авинову в лапы? В засаду, которую мы только что разбили? Нет. Дорога только одна — вперед. Домой.

— Но там засада!

— Значит, мы должны пройти ее до того, как она захлопнется.

Я посмотрел на дымящую трубу. Дым шел вялый, ленивый.

— Нужно обогнать их.

— На этой колымаге? — Никифор пнул борт здоровой ногой. — Она и так еле дышит. Мы перегружены, Мирон. У нас днище трещит.

— Значит, заставим дышать чаще. Кузьма!

Я спустился в трюм.

Внизу было жарко, как в преисподней, и влажно, как в бане. Из всех щелей сифонил пар. Воздух был тяжелым, пропитанным запахом гари и раскаленного масла.

Кузьма, мокрый до нитки, в одних портках, стоял у масленки. Он поливал кривошип на ходу, уворачиваясь от летающего шатуна.

— Давление? — спросил я, глядя на манометр. Стекло прибора треснуло, но ртутный столбик был виден.

— Три атмосферы. Рабочее. Держу ровно.

— Мало. Нужно пять.

Кузьма выронил масленку. Она звякнула о настил.

— Мирон, ты спятил? Котел старый! Мы его уже насиловали на берегу! У него швы «потеют»!

— Если мы не пройдем «Змеиный» раньше них — мы трупы. Нас сожгут сверху. Нам нужна скорость. Максимальная.

— Вал бьет! — заорал механик, перекрывая шум машины. — Слышишь стук? ТУК-ТУК-ТУК! Это вкладыш разбивает! Если дадим обороты — его заклинит или разнесет к чертям! Шатун и так кривой!

— Значит, лей масло потоком! Охлаждай водой! Молись своим богам! Но дай мне давление!

— Чем топить⁈ У нас в топке береза вперемешку с хвоей! Она не дает такого жара!

— Уголь! — я ткнул пальцем в гору, которую мы награбили в лагере. Черные, блестящие куски антрацита. — Мы везем отличный кузнечный уголь! Сыпь его!

— Он прожжет колосники! Температура будет адская! Медь потечет!

— Сыпь! И включай сифон! Форсируй тягу!

Кузьма посмотрел на меня как на безумца. Потом на котел. Потом снова на меня.

— Ладно. Твоя баржа, тебе и тонуть. Эй, на лопате! — крикнул он помощнику (одному из плотников, которого мы приставили кочегаром). — Тащи черный уголь! Живо!

Мы начали «кормить» Зверя.

Древесный уголь из кузницы наемников был качественным, плотным, выжженным по всем правилам. Это было топливо совсем другого класса, чем наши сырые дрова.

Когда первая порция занялась в топке, гул изменился. Он стал ниже, глубже, угрожающе.

Пламя в топке из красного стало ослепительно-белым, с синевой.

Стрелка манометра дрогнула и медленно поползла вверх.

3.5…

Котел начал издавать странные звуки. Пощелкивание, потрескивание. Медь расширялась.

3.8…

— Открывай дроссель! — скомандовал я в трубу. — Анфим, держись! Сейчас рванем!

Я сам встал к главному вентилю. Он был горячим даже через тряпку.

Я начал медленно откручивать его.

Пар, сжатый и злой, ударил в цилиндры.

ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ!

Ритм участился.

Баржа вздрогнула, словно её хлестнули кнутом. Вибрация усилилась многократно. Доски палубы затряслись так, что мелкие предметы поползли по настилу.

Стук в левом цилиндре превратился в пулеметную очередь — ТУК-ТУК-ТУК-ТУК!

Каждый удар отдавался в зубах.

— Держит! — заорал Кузьма, глядя на вал с суеверным ужасом. — Пока держит!

Мы набирали скорость.

Я поднялся на палубу.

Вода за бортом побежала быстрее. Бурун перед тупым носом баржи вырос, пена летела на палубу, обдавая нас холодными брызгами.

— Идем! — крикнул Никифор. — Узлов пять даем, не меньше! Для этой посудины — это галоп!

Я схватил трубу и посмотрел на берег.

Наемники заметили перемену.

Они бежали по просеке, мелькая среди деревьев. Увидев, что баржа ускоряется, что дым из трубы повалил черным вулканическим столбом, они поняли наш план.

Они тоже прибавили ходу.

Теперь они не трусили. Они бежали во весь опор, не жалея сил.

Это была гонка.

Смертельная гонка.

Справа — лес, корни, овраги, бурелом. Слева — вода, встречное течение, перегруз, поломанная механика.

Человек налегке быстрее баржи. Но человек устает. У него сбивается дыхание, у него забиваются мышцы. А машина — нет. Машина не знает усталости. Она знает только предел прочности материалов.

Пока есть уголь и вода — она будет переть. Пока не взорвется.

Прошло полчаса.

Эти полчаса показались мне вечностью.

Я метался между рубкой и трюмом, как маятник.

В трюме было страшно. Стрелка манометра переползла за отметку 4.5. Это было за пределом всех расчетов.

Трубы паропроводов начали вибрировать с такой амплитудой, что казалось — сейчас сорвутся с креплений. Из фланцев бил пар тонкими, свистящими струями. В трюме стоял туман.

— Греется!!! — орал Кузьма, поливая вал водой из ведра. Вода шипела и испарялась мгновенно, не успевая стечь. — Подшипник красный! Бронза течет!

— Терпи! Еще немного! Масла больше! Сало кидай прямо на вал!

На палубе было не лучше.

Берег приближался. Река сужалась. Мы входили в преддверие «Змеиного переката».

Течение здесь усилилось. Вода стала темной, быстрой, покрытой злыми воронками водоворотов. Баржа рыскала, руль с трудом удерживал её на курсе. Анфим и Игнат висели на румпеле, матерясь и напрягая жилы.

— Вон они! — крикнул Левка.

Я посмотрел в трубу.

Наемники.

Они отстали, но ненамного. Они завязли в овраге, который прорезал берег перед скалами. Мы выиграли у них минут десять, не больше.

Но эти десять минут были решающими.

Если мы успеем войти в перекат до того, как они займут позицию на скале — у нас есть шанс.

Если нет…

Впереди показались скалы.