— Но теперь мы вместе, — Норта сжала её руку. — И мы уйдём отсюда вместе. К Солнцу.

— К Солнцу, — повторила мать, и в голосе её зазвучала надежда.

Она поднялась, опираясь на Норту. Встала, расправила плечи, сбросила с себя оцепенение долгих лет, и вдруг улыбнулась той самой улыбкой, которую Норта помнила с детства, той, от которой на душе становилось тепло и спокойно.

— Ты сделала это сама? — сказала мать, кивнув на флакон в её руках.

— Я многому научилась за это время, — ответил Норта, пряча флакон в котомку.

— Я горжусь тобой, — Мать обняла её снова. — Ты даже не представляешь, как я горжусь тобой, моя девочка.

Они стояли посреди тающих иллюзий, и вокруг них медленно проступал настоящий лунный пейзаж: всё такой же странный, но теперь не пугающий. Где-то впереди, за горизонтом, уже пробивался первый солнечный луч.

— Пойдём, — сказала Норта.

И они пошли к Свету, держась за руки.

Яркий свет с небес,

Счастье, радость и успех —

Детский смех звучит.

Норта и мать шагнули в свет вместе, рука об руку, плечом к плечу, как прошли последние шаги по Луне. Норта чувствовала тепло материнской ладони, её пальцы, сплетённые с её собственными, и думала, что теперь они будут вместе до самого конца.

Ярчайший белый Свет окутал их, проникая под кожу, согревая изнутри. Норта зажмурилась — было слишком ярко. Когда глаза привыкли, она увидела прекрасные зелёные холмы, сады, реки и домики с красными черепичными крышами.

— Красиво, — выдохнула мать, и в голосе её звучало такое умиротворение, какого Норта никогда раньше не слышала. — Настоящий рай. Я словно вышла из платоновской пещеры теней. Помнишь, что описывают пережившие клиническую смерть? Именно источник Света, и то же самое видит младенец в первый миг рождения.

Норта сделала шаг вперёд и почувствовала, как усталость уходит из тела. Каждая клеточка наполнялась теплом и силой. Но что-то было не так, какая-то мелочь царапала сознание.

Она пригляделась к цветам: они были слишком яркими, будто нарисованными. Деревья стояли идеально ровными рядами. Птицы летали по геометрически правильным траекториям. Ни одного сорняка, ни одной кривой ветки.

— Как в кукольном городке, — пробормотала Норта, чувствуя, как внутри нарастает тревога.

Мать не ответила. Она смотрела на всё это с заворожённой улыбкой.

Из-за дерева, росшего у самого входа в этот идиллический мирок, вышла девочка с золотистыми волосами и протянула Норте идеальный, без единого изъяна цветок — большой подсолнух.

— Добро пожаловать в вечный полдень! — сказала она, и голос её звучал как музыкальная шкатулка. — Здесь всегда тепло, всегда светло, всегда хорошо.

— Кто ты? — спросила Норта.

— Я та, кто здесь живёт, — улыбнулась девочка. Улыбка была правильной, красивой, но неискренней.

— Мама, — тихо сказала Норта, — ты ничего не замечаешь?

Мать огляделась. Её взгляд скользил по идеальным деревьям, по ровным рядам цветов.

— Всё так красиво, — прошептала она. — Так спокойно.

Норта сжала её руку. Кольнуло подозрение. Норта огляделась внимательнее и увидела в небе едва заметные швы, будто его сшили из кусков синей ткани. Тени падали не туда, куда должны были, они ложились под странными углами. Звуки доносились с задержкой, как при плохой записи.

— Это не рай, — сказала Норта. — Это подделка, фальшивка, не настоящее...

Мать посмотрела на неё, и в глазах мелькнуло что-то — узнавание? страх? сожаление?

— Пойдём, — потянула её Норта. — Надо выбираться отсюда, пока мы не застряли здесь навсегда. Вот ведь, слишком хорошо — тоже плохо!

Они пошли прочь от идеальных домиков. Девочка с золотыми волосами бежала следом, но не касалась земли, её ноги скользили в паре сантиметров над травой.

— Не уходите, — просила она, и в её механическом голосе вдруг прорезалась настоящая тоска. — Здесь хорошо, здесь никогда не больно.

— А по-настоящему? — обернулась Норта. — Ты сама-то настоящая?

Девочка замерла. Улыбка сползла с её лица.

— Я не помню, — прошептала девочка. — Я не помню, что значит быть настоящей.

Иллюзия рухнула.

Зелёные холмы пошли трещинами. Домики сложились, как карточные. Реки испарились, обнажив сухое каменистое дно. Небо разорвалось в клочья, и вместо него обрушился свет, тот самый, настоящий, беспощадный солнечный свет.

Жара ударила мгновенно. Воздух задрожал, земля под ногами раскалилась так, что даже сквозь подошвы сапог чувствовалось жжение.

Норта зажмурилась, а когда открыла глаза, вокруг была выжженная пустыня. Не было ничего и только мать стояла рядом и смотрела на неё с какой-то странной, печальной улыбкой.

— Я знала, — тихо сказала мать. — Я сразу знала, что это ненастоящее.

— Почему же ты молчала?

— Потому что мне хотелось побыть с тобой подольше. — Она помолчала, глядя на горизонт. — Мы так давно не были вместе. Но Солнце — это ясность, это правда. Здесь нельзя прятаться. И я тоже должна сказать тебе честно, без прикрас.

Норту прошибло плохое предчувствие.

— Я не могу уйти с тобой, доченька. — Мать сказала это просто, без надрыва, как говорят о неизбежном. Её кожа светилась всё ярче, волосы зашевелились, будто от ветра, которого не было.

— Мама? — Норта испуганно сжала её руку.

— Всё хорошо, — улыбнулась мать, и в этой улыбке было только удивление и какая-то тихая радость. — Кажется, я... я чувствую, что это моё место. Этот свет... он зовёт меня.

Солнце над ними вспыхнуло ярче, и вдруг его лучи начали тянуться к матери, они были не слепящие, не жгучие, а мягкие, как руки, как объятия. Норта вспомнила древние египетские изображения, о которых рассказывала Нора: солнце Атона с лучами, заканчивающимися ладонями, которые тянутся к людям, благословляют их, обнимают.

— Это оно, — прошептала мать, глядя вверх. — Этот свет и есть настоящий Дом.

Её пальцы начали таять в руке Норты, превращаться в тёплые лучи, которые обвивали ладонь дочери, не отпуская, но становясь чем-то иным.

— Не уходи, — прошептала Норта, хотя где-то в самой глубине души уже понимала, что это правильно, что так должно быть.

— Я не ухожу, — мать коснулась её щеки уже почти прозрачной рукой. — Я становлюсь тем, что всегда было во мне, тем, что я искала. Я буду в каждом солнечном луче, в каждом тёплом дне, в каждом блике на воде. Я буду обнимать тебя всегда. Просто теперь — вот так. А остаться я не могу, моё тело там, в прошлом, давно мертво. Я слишком долго была между мирами, чтобы вернуться в тот, где время идёт вперёд.

— Но как же... — Норта уже плакала, не стесняясь слёз.

— И когда-нибудь, — продолжала мать, — когда ты сама станешь матерью, часть меня вернётся в твоём ребёнке. В его глазах и улыбке. Я буду жить в нём, и ты будешь узнавать меня снова и снова.

Она улыбнулась той самой улыбкой, которую Норта помнила с детства, и рассыпалась на миллионы тёплых искр. Они взметнулись вверх, к солнцу, смешались с его лучами, и на мгновение Норте показалось, что она видит в небе лицо матери — спокойное, счастливое и свободное.

А потом осталась только жара.

Норта стояла одна посреди выжженной равнины, и рука её всё ещё была протянута вперёд, туда, где только что была мать. В ладони осталось только тепло, то самое, родное, которое теперь будет с ней всегда.

— Ну вот, — сказала она вслух, пытаясь улыбнуться. — Мама стала солнцем, также как раньше Нора стала Звездой.

Она опустила руку и огляделась. Вокруг, насколько хватало глаз, простиралась пустошь. Земля потрескалась, воздух дрожал от жары, и каждый вдох давался с трудом.

— Ладно, — вздохнула Норта. — Вот оно, настоящее Солнце. Но надо идти, куда-то же надо идти.

Она побрела вперёд, не зная направления, но чувствуя, что путь один — туда, где горизонт чуть светлее.