Нортой овладело небывалое воодушевление. Она вся задрожала от своей идеи и хотела воплотить её в жизнь поскорей! Но заставила себя не торопиться.

Она закрыла глаза и представила каждый аркан не как картинку, а как запах. Начала работать не руками — памятью. Доставала из себя воспоминания, словно перебирала стихи, которые знала наизусть. Норта знала, если она уйдёт отсюда с пустыми руками, то память станет тяжёлой, неподъёмной. Ей нужно было выдохнуть её наружу, превратить в вещество, в формулу, в аромат, который можно будет открыть, когда слова станут лишними.

Аккуратно отделила запах ладана и старой бумаги от Иерофанта, потом лёгкое головокружение Влюблённого, когда он выбирает сердцем, а не головой. Теперь можно резче: закинуть ощущение, что ты управляешь (хотя бы секунду!) Колесницей. Подумала и добавила ещё одну секунду, ту самую, что ощущаешь после того, как перешагнула через свой страх. Потом, и третью секунду — ту, в которую чаша весов наконец замирает в равновесии.

От Отшельника взяла луч фонаря в полной темноте, от Колеса Фортуны — ощущение, что всё, что уже было, будет снова. С ощущением, что совершает самое важное дело своей жизни, влила во флакон тишину ожидания Повешенного, которая длится вечность.

Так, теперь облегчение, с которым сбрасываешь тяжёлый груз (это от Смерти), журчание воды от Умеренности, и шёпот искушения, которому не поддалась, и молнию, которая осветила всё разом.

Осталось немного, но самое важное: мигание далёкой точки в ночном небе, рассвет после самой тёмной ночи, тихий щелчок, когда пазл сошёлся.

Теперь изюминка и гордость её аромата: ей предстояло добавить и то, что не входило в привычный ряд Старших Арканов, но стало частью её колоды — четыре утраченные грани, которые она встретила на пути.

Медуза отозвалась холодным, стеклянным звоном, в котором слышалось шипение змей и тихий треск превращающейся в камень плоти — защита, ставшая проклятием, и проклятие, обернувшееся силой. Атлант пах упорством, он научил её не сгибаться, а стоять. От Прометея пришёл обжигающий жар, и в нём же горечь ежедневной боли, которую выбираешь сам, чтобы другие не мёрзли в темноте.

Пегас же добавил вдохновения, настоящего, с высотой и свободой, тем самым мгновением, когда сердце замирает, понимая: можно лететь. Четыре капли легли в основу, и аромат, до этого складывавшийся из двадцати двух, обрёл полноту.

Когда последние компоненты легли в основу, аромат стал тёплым и глубоким, с горчинкой в сердцевине и бесконечным, светлым шлейфом, в котором угадывалось всё: и страх, и радость, и усталость, и покой. Норта поднесла флакон к лицу, вдохнула — и на секунду ей показалось, что она снова в родном мире, где на подоконнике лежат книги, а в печи догорают дрова.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Теперь можно идти.

Только теперь она положила руку на ручку и толкнула дверь.

За ней была ночь. Звёзды, порог, заросший травой, светящаяся рябина у окна. И тишина — но уже не та, гулкая, арканная, а домашняя, тёплая, живая.

Норта вернулась домой.

Танец завершен.

Тишина звенит в груди.

Все дороги ведут домой.

Это был её дом, особняк Воронцовых, старый, обшарпанный, с облупившейся штукатуркой на фасаде и кривым флюгером на крыше, который скрипел так же уныло и протяжно, как в тот самый день, когда она ушла отсюда, сама не зная, что так надолго. Норта сделала осторожный шаг вперед, и под её ногами громко хрустнул мелкий гравий, разбросанный по дорожке. Знакомая с детства тропинка, давно поросшая подорожником и мелкой травой, вела прямо к крыльцу, а рябина, растущая у окна, светилась мягким золотистым светом, словно внутри неё горел маленький, но очень теплый ночник.

— Даже не верится! — воскликнула Норта вслух и тут же обернулась, инстинктивно ища подвох, но никакого подвоха не было. Был просто их дом, простой, старый, немного неухоженный, по которому она скучала так сильно, что это чувство стало отдельным, живым органом внутри её груди.

В прихожей оказалось темно и пыльно, как в помещениях, где давно не убирали. Норта медленно провела пальцем по поверхности старого комода, оставив на нем серую, отчетливую полосу. Пыль была настоящей, не иллюзорной.

В прихожей было темно и пыльно. Норта провела пальцем по старому комоду, оставив серую полосу. Настоящая пыль.

— Этого не может быть, — сказала она вслух.

— Почему? — раздалось из гостиной.

Отец! Она шагнула в гостиную и замерла на пороге. Он сидел в старом кресле, том самом, с давно продавленным сиденьем, которое он собирался выбросить еще лет десять назад, но так и не выбросил. В руках он держал не книгу, а знакомую колоду Таро, ту самую, с которой когда-то всё началось, и перебирал карты медленно, будто чётки, словно это были не просто изображения, а частицы его собственной жизни. Он сильно постарел: волосы стали совсем седыми, под глазами набрякли тяжелые мешки, но взгляд оставался таким же острым, как и прежде, всё понимающим и цепким.

— Папа, — выдохнула Норта, и в этом одном слове поместилось всё: и боль, и радость, и облегчение.

— Ты вернулась, — сказал он просто, без лишних эмоций, не спросил и не удивился, а лишь констатировал факт, как нечто давно ожидаемое и неизбежное.

Она села на диван напротив. Между ними стоял низкий столик, на нем — чайник, вазочка с сушками.

— Ты знал, что я вернусь? — спросила она.

Отец сухо усмехнулся, словно преодолевая возникшую неловкость.

— Надеялся. Это разные вещи, но иногда они совпадают. — Он отложил колоду в сторону. — Я отправил тебя туда, Норта. Я должен был знать и надеяться.

Она молчала, переваривая услышанное, хотя уже давно всё знала. Но слышать это прямо от него, от отца, который смотрел на неё сейчас с такой смесью вины и гордости, было совершенно по-другому.

— Зачем? — спросила она.

— Затем, что кому-то нужно было пройти этот путь до конца, — ответил он, глядя на неё в упор. — Ты подходила для этого как никто другой.

— И ты просто... отправил меня? Не спросил, не предупредил?

— Так было надо, — произнес он, и голос его дрогнул, но он быстро справился с собой, сжав челюсть.

Норта смотрела на его руки, лежащие на коленях. Это были руки старого человека с пигментными пятнами на коже и выступающими венами, те самые руки, которые когда-то держали её, совсем маленькую, на руках.

— Я нашла маму, — сказала она тихо.

Отец замер. Весь напрягся, как струна.

— Где?

— В Луне, — просто ответила она. — Она застряла в иллюзиях, думала, что спит, что всё это просто сон, из которого не хочется просыпаться.

— И где она сейчас? — спросил он, и в голосе его было столько надежды, что у Норты защемило сердце.

— Она стала светом, частью солнца. Она не могла вернуться... — Норта замолчала, подбирая слова. — Она сказала, что вернется когда-нибудь. Мне легче думать так...

Отец долго молчал. Потом встал, подошел к окну, коснулся пальцами стекла. Смотрел на рябину, на свет, на ночной сад.

— Ты изменилась, — сказал он, не глядя на неё.

— Я была всем, — ответила она. — Магом, жрицей, императором, звездой. Я была даже львом, представляешь?

— Представляю. — Он улыбнулся, и в этой улыбке было столько всего, что слова стали лишними. — Чай будешь?

— Буду.

Он налил ей крепкий, черный чай с бергамотом, как она любила. Подвинул вазочку с сушками, а сам сел напротив.

— Ты простишь меня? — спросил он наконец.

— Я вернулась, — уклончиво ответила Норта. — Это главное.

***

Она вышла на крыльцо ранним утром следующего дня и села на старую скамейку, ту самую, где когда-то, ещё девочкой, подолгу сидела с книжками в руках, глядя в небо и мечтая о чём-то далёком и прекрасном. Гравий заскрипел под чьими-то осторожными шагами, и она подняла голову. У калитки стоял молодой человек, чуть старше её, в простой, неброской одежде, с книгой в руках. Он не заходил на территорию, просто стоял и смотрел на неё так, будто не верил собственным глазам, будто видел перед собой призрак или мираж.