— Алексей? — спросила Норта, и это имя прозвучало не как вопрос, а как утверждение. Она видела его столько раз в своих видениях и снах, что спутать его с кем-то другим было просто невозможно.

Он вздрогнул от неожиданности, сделал шаг вперёд, потом остановился, словно наткнулся на невидимую стену.

— Ты... ты меня знаешь?

— Знаю. Ты тот, кто ждал меня у калитки, тот, кто подобрал мою книгу в парке, когда мне было пятнадцать, тот, кто касался рябины и видел меня с мамой.

Алексей молчал, но смотрел на нее так, будто она была призраком, миражом, чем-то невозможным.

— Я видел тебя, — сказал он наконец. — В картах, в рябине, в каждом сне. Думал, сойду с ума.

— Не сошел?

— Не сошел. — Он улыбнулся, и улыбка была такой знакомой, такой родной, что у Норты защипало в носу.

Он подошел ближе. Сел рядом на скамейку. Между ними оставалось сантиметров двадцать — расстояние, которое можно было преодолеть одним движением, но никто не решался.

— Я не знаю, что теперь делать, — сказала Норта честно. — Я умею проходить арканы, драться с демонами, строить стены и ловить звезды. А как жить просто... не знаю.

— Научишься, — ответил Алексей. — Я помогу. Если ты... если ты не против.

Она посмотрела на него. На его руки, сжимающие книгу, на его глаза, серые с крапинками, на его губы, которые чуть дрожали.

— Не против, — сказала она и чуть подвинулась ближе. Расстояние в двадцать сантиметров исчезло.

***

Через три дня после того, как Норта вернулась из своего долгого путешествия по арканам, в особняк неожиданно явился курьер в синем мундире, расшитом золотыми галунами.

Это был не тот обычный посыльный, что приносил счета или повестки, а особый, из личной императорской канцелярии. Он молча вручил ей тяжёлый конверт, запечатанный сургучной печатью с гербом, и тут же уехал, даже не приняв предложенного чаю. Внутри конверта лежал указ, написанный от руки, императорским почерком, крупным, с сильным нажимом, будто старый правитель давил на перо с особой, почти яростной силой.

"Повелеваю:

Учитывая, что Норта Воронцова прошла полный круг Старших Арканов, назначить её Хранительницей Главной Колоды Таро Империи.

Хранительнице надлежит дважды в седмицу являться с колодой в малый императорский кабинет для гадания императору, а в остальное время вести подробный журнал наблюдений, фиксировать любые, даже самые незначительные изменения в картах и докладывать о них лично. Колоду из рук не выпускать, в чужие руки не передавать, копий не делать, изображений не распространять. Никто, кроме Хранительницы, не имеет права касаться колоды под страхом сурового наказания.

Дворцовой страже – обеспечить полную неприкосновенность Хранительницы и её жилища.

Император".

Норта перечитала этот указ три раза подряд, вникая в каждое слово. В нём было всё: и огромное доверие, и одновременно клетка, в которую её теперь заключили. Она стала не просто человеком, умеющим работать с картами, а частью огромного государственного механизма, единственным в своём роде инструментом, который нельзя заменить никем другим.

Через полгода Норта уже знала, где у во дворце самые тёплые подоконники. Зимой она сидела на них, поджав ноги, и смотрела, как во дворе чистят снег. Императорский архив, где хранилась колода, находился в самой старой башне, и там всегда гуляли сквозняки, но подоконник почему-то грел.

Должность её называлась "Хранитель Императорской Колоды Таро". Звучало пышно, на деле сводилось к тому, что два раза в неделю она приходила в малый кабинет императора, раскладывала карты на дубовом столе и говорила, что видит. Император слушал, кивал, иногда задавал вопросы. Он был старый, усталый, и Норта подозревала, что карты ему нужны не для решений, а для спокойствия. Чтобы кто-то сказал: "Всё будет хорошо".

Она не врала ему. Просто иногда не договаривала.

В остальное время она вела журнал наблюдений. Толстая тетрадь в кожаном переплёте, куда она записывала расклады, как вели себя карты, что сбылось, а что удалось изменить. Иногда карты слабо светились, иногда из колоды сама собой выпадала Звезда.

Лена Ленорман приходила раз в неделю. Они пили чай с мятой, который Норта заваривала в маленьком заварочном чайнике с отбитым носиком. Лена рассказывала, кто из вельмож теперь ходит к ней гадать, а Норта кивала и подливала кипяток. Иногда Лена приносила сплетни: кто с кем спит, кто кого обманывает, у кого скоро будет обыск. Норта слушала, но не запоминала. Дворцовая жизнь текла мимо неё, как вода.

— Тот, с бородой, всё спрашивает, вернут ли ему земли, — говорила Лена. — А я вижу, что не вернут. И говорить не хочется.

— Ну и не говори, — пожимала плечами Норта. — Пусть сам разбирается.

Лена косилась на шкаф, где под замком лежала колода. Не спрашивала, но Норта чувствовала, что ей хочется до неё дотронуться. Хотя бы просто дотронуться...

— Не надо, — говорила Норта. — Она теперь только для особых случаев.

Лена кивала и больше не спрашивала, но однажды, уходя, остановилась в дверях и сказала:

— А ведь я могла бы быть на твоём месте, если бы тогда, в своё время, в начале этой истории, не испугалась.

— Могла бы, — согласилась Норта. — Но ты не испугалась, а просто не пошла. Это разные вещи.

Лена улыбнулась криво и ушла. Сама Норта иногда нарушала своё же правило, доставала колоду и раскладывала её для себя. Медуза, Прометей, Атлант, Пегас — все были на месте. Она водила пальцем по картам, и иногда ей казалось, что под кожей пробегает тепло. Карты помнили её, она помнила их.

***

Особняк отремонтировали к началу лета. Отец самолично выбирал краску для стен – белую с голубым отливом, точно такую, какую когда-то при жизни любила его жена. Он ходил по комнатам, трогал свежевыкрашенные стены пальцем и недовольно бормотал:

— Здесь ещё один слой нужен, а здесь легли неровно.

Рабочие его тихо ненавидели за придирчивость, но терпеливо переделывали всё по нескольку раз, потому что платил он хорошо и без задержек.

Норта переселилась в комнату матери, которую до этого долго не решалась занимать. Теперь на подоконнике там стояла рябина в новом глиняном горшке: пересадили ту самую ветку, которая светилась ярче всех остальных, и по ночам на окне возникало мягкое золотистое сияние, похожее на свет дешёвого, но уютного ночника.

Отец ушёл с головой в свою науку. Император выделил ему отдельную комнату в Академии, и он пропадал там сутками напролёт, работая над какой-то монографией о запретных магических практиках. Иногда он вообще не возвращался домой и ночевал прямо на продавленном диване в своём кабинете, укрывшись старым, дырявым пледом. Норта приносила ему еду в пластиковых судках, он рассеянно кивал, машинально целовал её в лоб и снова утыкался носом в исписанные мелким почерком бумаги.

— Ты бы поел нормально, — говорила Норта с упрёком.

— Потом, потом, — отвечал он, не отрываясь от записей.

Он не толстел и не худел, просто был всегда — седой, сутулый, с вечно испачканными чернилами пальцами. Норта смотрела на него и думала, что мать бы его таким не узнала. Или узнала бы. Кто их разберёт.

***

Осенью они с Алексеем поженились. Всё прошло скромно, без пышных церемоний. Император прислал в подарок старинную книгу по астрономии в кожаном переплёте и записку: "Счастья вам. Карты не забывай". Лена Ленорман принесла пирог с яблоками, который сгорел снизу, но был вкусным. Отец надел свой единственный хороший сюртук, долго поправлял галстук и в конце концов снял его, сказав: "Не могу дышать".

Алексей переехал к ним в особняк. Его комната (их общая комната) теперь была на втором этаже, с окном в сад. Норта повесила на стену карту звёздного неба, он приставил к ней книжный шкаф. Получилось достаточно тесно, как в башне, но это была их теснота.