— Сейчас всё получится! — подбадривала она сама себя, вспоминая всё, что когда-то рассказывала Нора о значениях Старших Арканов. — Ведь минусы карты это те же плюсы, только вывернутые наизнанку. Нужно только найти правильный угол зрения.
Она взяла пустой флакон и начала собирать в него то, что было здесь, вокруг неё. А вокруг неё клубился густой молочный туман, он стелился по земле, обволакивал камни, прятал тропинки, но главное, у него был запах. Тонкий, почти неуловимый, как воспоминание о том, чего не было.
— Туман, — шептала она, проводя рукой по молочной дымке, — скрывает правду, застилает глаза, пугает неизвестностью, но он же даёт и возможность увидеть то, что скрыто от других. Если не бояться, то туман станет интуицией, способность видеть истинную суть вещей.
Она сжала горсть тумана, и он послушно стёк во флакон прозрачной, чуть мерцающей каплей.
— А больше всего здесь страха, это самая сильная эмоция — продолжила она, глядя на тени, что шевелились за каждым камнем, — он сковывает и парализует, он заставляет дрожать, видеть чудовищ там, где их нет, но он же и обостряет чувства, заставляет прислушиваться к себе настоящему. Пусть мой страх превратится в спокойное принятие любой правды, даже самой страшной, пусть он станет той силой, которая поможет выдержать любое откровение.
Мимо пролетел очень большой мотылёк, с крыльями размером с ладонь. Тень от него была огромной, драконообразной, но крылья мерцали в лунном свете, переливались серебром и синью. Норта протянула руку, и мотылёк сел ей на палец, доверчиво раскрывая крылья. Она осторожно стряхнула с них немного пыльцы в отдельный флакончик, и она засветилась, как звёздная дорожка.
— Чтобы видеть красоту даже в том, что кажется страшным, — уверенно провозгласила Норта. — Чтобы за чудовищной тенью разглядеть прекрасное создание, чтобы не бояться темноты, а находить в ней скрытые сокровища.
— Ещё Луна это сомнения, кто друг кто враг, куда идти в ночи? — спросила она те голоса, что шептали у неё в голове. — Сомнения мучают, не дают покоя, лишают сил, заставляют проигрывать одно и то же снова и снова, но без них нет выбора. Превратитесь в доверие к себе, станьте уверенностью в своём выборе!
Она поймала в флакон солёную каплю пота со своего лба. Всё в дело!
— Что еще? Мысли путаются, — она обвела рукой вокруг головы, будто собирая невидимую паутину. — Эта путаница мешает, запутывает, не даёт сосредоточиться, но она же и есть тот самый котёл, где варятся идеи. Путаница станет Вдохновением.
Затем по чистому наитию девушка провела пальцем по лунному камню, собрала с него иней и стряхнула во флакон, а когда тот растаял, добавил смеси холодный серебристый оттенок.
— Луна это неопределённость, — посмотрела она в ту сторону, где за туманом угадывалась тропа. — Она пугает неизвестностью, заставляет топтаться на месте, но она же и открываешь все возможности сразу. Какой плюс у неопределённости? Если только вера... Пусть станет верой в будущее.
Девушка подставила флакон под лунный луч, и тот послушно стек внутрь тонкой светящейся струйкой. Потом сорвала несколько травинок, растущих у камня, растёрла в пальцах — запах был горьким, терпким, добавила и его.
Норта посмотрела на флакон в своих руках. Внутри клубилось, переливалось, жило своей жизнью нечто, собранное из страхов и надежд этого места.
— Теперь главное, — прошептала она, — нужна формула, которая превратит всё это в единое целое.
Она закрыла глаза и вдруг, откуда-то из глубины, слова сами потекли наружу. Неужели в Звезде у неё открылся дар к стихам? Или это прощальный подарок подруги, которая теперь светит ей с неба? Норта зашептала, не замечая, что говорит вслух, не замечая, что каждое слово ложится в ритм, в такт её дыханию, в такт каплям, падающим во флакон:
Выгляни из Ночи-Тьмы,
Выведи из мира грёз,
И из страхов тюрьмы
Вырвись под сиянье звёзд…
Впереди пусть ясность ждёт
На уверенном пути,
Вой волков-собак замрёт,
К Солнцу надо нам идти!
Флакон в её руках дрогнул, внутри что-то щёлкнуло, заискрило. Смесь внутри закрутилась быстрее, цвета смешались, но не потеряли себя: каждый светил своим оттенком, но вместе они создавали нечто целое. Ничего резкого, ничего слепящего, только мягкий свет, похожий на тот, что был в Звезде, но теперь с оттенком лунного серебра.
Норта открыла глаза и посмотрела на своё творение. Внутри плескалась лунная вода, и в ней танцевали искры, рождались и гасли крошечные звёздочки, клубился туман, мерцал иней.
— Получилось, — прошептала она. — Я не знаю, как, но получилось. И стихи... Мои первые стихи! Такие неуклюжие, наивные, зато искренние, зато от всего сердца!
Она поднесла флакон к губам и тихо добавила:
— Это для тебя, мама, чтобы ты перестала бояться, чтобы увидела меня, чтобы вспомнила, кто ты есть на самом деле и вернулась.
Она поднялась и пошла туда, где в центре поляны сидела женщина с веретеном, плетущая бесконечную нить иллюзий.
***
Норта поднялась, подошла к матери и встала перед ней на колени.
— Мама, — сказала она тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал, — я принесла тебе подарок.
Она открыла флакон и брызнула несколько капель в воздух. Запах разлился мгновенно. Не резкий, не навязчивый, но от него невозможно было отмахнуться. На миг самой Норте показалось, что мелькнул знакомый аромат детства, тот самый, который был в её комнате, когда мать ещё была рядом. Молоко, мёд, чуть-чуть лаванды. Она зажмурилась и втянула воздух. Запах был слабым, почти исчезающим, но Норта поймала его краем сознания. В нём смешались её детство и боль, надежда и отчаяние, страх и отвага, одиночество и любовь. В нём было всё сразу — как в настоящей, не придуманной жизни.
Мать вздрогнула всем телом, будто сквозь неё прошёл электрический разряд... Её веретено замерло, а нить оборвалась.
— Что это? — прошептала она, и в голосе её впервые за всё время появилась осмысленность, человеческая интонация, а не механическое бормотание.
— Это ты, — ответила Норта, глядя ей прямо в глаза, — ты настоящая. Та, что пела мне колыбельные, та, что посадила рябину у моего окна, та, которая ушла, чтобы я жила.
Мать глубоко вдохнула. Глаза её прояснялись медленно, как рассвет после самой долгой ночи. Она посмотрела на Норту, и в этом взгляде было всё: узнавание, боль, радость, неверие, надежда.
— Норта? — выдохнула она, и это было не эхо, не повторение, а настоящее обращение. — Доченька?
— Я здесь, мама, я пришла.
Мать протянула руку, коснулась её щеки. Пальцы дрожали, но были тёплыми, живыми.
— Ты настоящая? — спросила она. — Ты не сон? Не очередная иллюзия, которая исчезнет, как только я моргну?
— Я настоящая, — Норта взяла её за руку, прижала к своей щеке, чтобы та чувствовала тепло её кожи. — Чувствуешь? Я тёплая и живая.
Мать заплакала. Слёзы текли по её лицу, смывая налёт безумия, возвращая в глаза свет.
— Как долго я спала, — прошептала она, — так долго не могла проснуться.
— Теперь всё позади, — Норта обняла её, прижала к себе крепко, как в детстве, когда мать обнимала её, спасая от ночных кошмаров. — Я здесь с тобой.
Мать покачала головой, всё ещё не веря.
— Знаешь, — сказала она, оглядываясь вокруг, — этот мир создал один художник. Патрик Валенса. Он не был тарологом, не изучал магию Таро, не верил в предсказания. Он просто ходил по заброшенным зданиям, по старым кладбищам, по местам, где время остановилось, и фотографировал всё, что видел. А потом встраивал эти снимки в свои карты, создавая из них этот безумный мир.
— Зачем? — спросила Норта.
— Потому что он помнил свои прошлые жизни, — тихо сказала мать. — И в каждой из них были потери. Он создал эту колоду не для гадания, а для того, чтобы показать сложную сторону жизни. Ту, где богатство и власть достаются ценой крови, где семья строится на костях, где любовь всегда немного больная. Здесь каждый искажённый дом вынут из его снов, каждый персонаж с двойным лицом — его собственное отражение, разделённое на то, что он показывает миру, и то, что прячет внутри. Я попала именно в эту Луну, потому что здесь живут все мои страхи, все мои сожаления, все мои "а если бы". Этот мир создан для таких, как я, для тех, кто не может простить себя.
