— Осьминог, — выдохнула она, заставляя себя остановиться и рассуждать логически, — осьминог вместо рака. Почему меня здесь встречает именно он? Должен же быть в этом какой-то смысл?
Норта знала, что осьминог выпускает чернила, когда пугается, а это отсылка к тому, что страх так же окрашивает наше восприятие в мрачные тона. Чернила страха — вот что это такое!
— Я вижу только четыре щупальца из восьми, это может быть знаком, что самое страшное всегда скрыто в глубине, — продолжала Норта анализировать, слегка пятясь назад, — и ещё эта пасть с острыми зубами, тут явно постаралась моя искажённая фантазия, потому что у настоящих осьминогов таких зубов нет. Значит, я сама дорисовываю ужасы, которых нет.
Она глубоко вздохнула и заставила себя посмотреть прямо в эти огромные глаза, полные древней мудрости.
— Ты не чудовище, — смело сказала Норта, глядя в осьминожьи глаза, — ты просто мой страх, который я сама придумала.
Осьминог моргнул (оба глаза сделали это синхронно, словно подтверждая её слова), и его противные щупальца замерли, перестав тянуться к ней.
— Мне нужно пройти дальше, — продолжила девушка, удивляясь собственной смелости и тому, как спокойно звучит её голос. — Там, в этой темноте, может скрываться моя мать. Не так уж много мест осталось в Колоде, где она могла потеряться, и Луна — один из самых вероятных Арканов.
Чудовище медленно, очень медленно подняло одно щупальце и указало куда-то в сторону, где за озером угадывалась тропа, уходящая в туман. Потом оно развернулось и скрылось в воде, не оставив даже кругов на поверхности.
— Спасибо, — прошептала Норта и пошла туда, куда оно показало, чувствуя, как колени всё ещё дрожат от пережитого ужаса.
В конце тропы, по которой направилась Шутиха, маячили две высокие башни: чёрная и белая. Они были словно врата, через которые нужно будет пройти, и неизвестно, какая приведёт к спасению, а какая к ещё большим иллюзиям. Норта вспомнила, что именно такие башни изображались на Аркане Таро Луна, и поняла, что выбора у неё нет, нужно идти прямо, куда глаза глядят, доверяя интуиции.
Тропа стала шире, и по её обочинам стали появляться здания, не подчинявшиеся никакой логике. Двухэтажный особняк втискивался между лачугой размером с собачью будку и строением, которое росло не вверх, а вбок, переламываясь под прямым углом. У некоторых домов были лица: на месте окон — глаза, над дверью — рот, растянутый в неестественной улыбке.
— Кошмар продолжается... это всё сон, — сказала Норта вслух, чтобы услышать свой голос и убедиться, что она ещё реальна, — просто сон.
Из-за угла ближайшего дома вышла фигура с телом, которое было вытянуто, как пластилиновая колбаска, голова болталась на тонкой шее, а руки заканчивались пучками тонких длинных пальцев. Он шёл неровной походкой, спотыкаясь на ровном месте, и тихо напевал жутковатую мелодию. За ним бежала не то собака, не то волк, существо с оскаленной пастью и горящими глазами.
Норта отступила, прижалась спиной к кривому дереву. Дерево оказалось мягким и подалось под лопатками, как резиновое. Фигура и её питомец прошли мимо, не заметив её, будто она была невидимой или сама была частью этого кошмарного пейзажа.
— Нора!.. Мама!.. — ей так нужна была сейчас поддержка близкого человека, но приходилось полагаться только на себя и на те крохи знаний, что она успела получить за время путешествия.
Она двинулась дальше, стараясь не смотреть по сторонам, но видения лезли в глаза. Везде царила атмосфера безумия. Знакомый мир был как бы вывернут наизнанку. Норта узнавала образы из пройденных ей Арканов: вот милый пушистик Арт на камнях смотрит на неё пустыми глазами куклы, и от этого взгляда хочется закричать (поскорее отвернуться!), вот красавица-Императрица сохнет на глазах, рассыпается в прах, вот два безумных пса, воющих на луну, но это и не псы вовсе, а сфинксы из Колесницы.
— Это всё иллюзии, — шептала Норта, пытаясь убедить себя. — Просто сны и мои страхи. Этого ничего нет.
Девушка замотала головой, пытаясь прогнать морок. Но сумасшествие не отпускало.
В траве валялся свиток Жрицы, но он был совершенно пустым, ни единой буквы — тайное знание исчезло, остался только желтоватый кусок пергамента... На ближайшем дереве болтался игрушечный Шут-марионетка на ниточках, и его широкая улыбка была пугающим оскалом... Вот треснувшая пополам императорская корона, из трещины ползут муравьи... Ещё одна игрушка — тряпичный Лев из карты Сила, пасть его заштопана грубыми нитками, не открывается... Жуть! И, наконец, кувшины Звезды, опрокинутые, пустые, из которых сыплется сухая пыль...
Она шла сквозь эти образы, и каждый шаг давался ей всё тяжелее. Страшные искажённые предметы притягивали взор, словно шептали, уговаривали остаться, посмотреть, забыться в этом бесконечном карнавале кошмаров. Но Норта знала: нельзя останавливаться, нельзя поддаваться, иначе она навсегда застрянет здесь, как те несчастные души, что бродят по этой проклятой земле.
Наконец она вышла на площадь. В центре площади, на старом разбитом монументе, который когда-то, возможно, изображал какого-то героя, а теперь был просто грудой камней, сидела женщина. Норта узнала бы её из тысячи — по спине, по наклону головы, по рукам, которые когда-то гладили её по волосам. Мама!
Мать пряла нить, хотя в реальной жизни вовсе не умела это делать, пряла всегда бабушка, и это было её ремесло. Да, точно, веретено было бабушкино, приметное, с резным узором, оно убаюкивающе крутилось в руках матери, нить тянулась от него в туман, теряясь в бесконечных слоях иллюзий, сплетаясь с другими нитями в огромный клубок чужих снов. Но сама мама... она была не здесь. Она тихо, быстро и безостановочно что-то говорила как заведённая.
— ...а если бы я не пошла тогда, если бы осталась, если бы не поверила им, если бы, если бы, если бы только... — слова накатывали волнами, переплетались, теряли смысл. — Он смотрел на меня, а я не видела, я думала, что так надо, что это ради неё, и тогда я подумала...
Норта подошла ближе, но мать ничего не замечала. Глаза её были открыты, но смотрели сквозь, в одну точку, будто следя за обрывками своих воспоминаний.
— Мама, — позвала Норта.
— ...нет, не мама, какая я мама, я бросила, ушла, оставила одну, вот если бы не побоялась, если бы...
— Мама, это я, Норта, — девушка уже почти кричала, пытаясь пробиться сквозь эту стену безумия.
— Норта, — эхом отозвалась мать, и в голосе её мелькнуло что-то похожее на узнавание, но тут же утонуло в новом потоке слов, — Норта спит, она не здесь, её никогда нет, когда она нужна, а я жду, я всё время жду, но дождаться нельзя, потому что время идёт назад...
Веретено монотонно жужжало, и нить обматывалась вокруг пальцев, запутывалась, рвалась и срасталась снова, создавая бесконечный узор, из которого не было выхода.
Норта смотрела на мать и чувствовала, как внутри закипает отчаяние. Она прошла столько Арканов, победила столько страхов, и теперь стоит перед той, кого искала, и не знает, как до неё достучаться.
— Я не могу тебя разбудить, — прошептала она, чувствуя, как слёзы подступают к глазам, — не знаю как.
И вдруг её осенило. Запахи! Вот валюта этого мира, сколько раз духи уже выручали Норту, служили волшебным эликсиром в тех или иных ситуациях. В лаборатории Мага она поняла, что ароматы это не просто приятные жидкости, а сгущённые смыслы, эссенции пережитого. Да, в Луне всё зыбко, всё иллюзорно, но духи — они настоящие, и запахи легче всего пробуждают память!
— Должно сработать, — сказала Норта себе, вытирая слёзы и собираясь с силами. — В этом мире ценится то, что сделано своими руками. Здесь работает только то, что прошло через тебя, что стало частью твоего пути.
Она села прямо на землю и в свете безумной луны разложила перед собой маленькие флаконы. Внимательно осмотрелась и вдруг поняла: каждый страх, каждую иллюзию, каждое сомнение этого места можно превратить во что-то другое, в то, что спасёт маму. Нора-Звёздочка так делала, когда очищала ядро колоды от боли и превращала её в свет. Она тоже сможет!
