Она в безопасности.

Я цепляюсь за это облегчение и отпускаю ее.

— Я буду ждать твоего возвращения, — говорит Фэллон.

Я открываю глаза, надеясь — молясь, — что увижу ее прекрасное лицо, но вокруг по-прежнему только тьма.

Снова закрыв их, я киваю:

— До встречи.

ГЛАВА 4

ФЭЛЛОН

Я неотрывно смотрю на покрывало, пока медсестра снимает с меня шейный корсет.

Као ничего не видит.

Эта мысль пронзает меня уже в сотый раз с тех пор, как он очнулся. Ему сделали множество сканирований и тестов, но причину пока не нашли.

Боже, а что если это навсегда?

Я отгоняю эту мысль, как только она всплывает в голове. Они выяснят, в чем дело, и все исправят. Они обязаны.

Каким бы ни был исход, я буду рядом с ним. Я позабочусь о нем.

Медсестра отклеивает пластырь от кожи на шее.

— Порезы заживают хорошо. Инфекции нет.

— Хорошо, — шепчу я. Я еще не видела этих ран. Не могу заставить себя взглянуть на то месиво, что осталось на моей шее и лице.

Медсестра очищает раны и меняет повязки. Когда она не надевает корсет обратно, я спрашиваю:

— Мне больше не нужно его носить? — Я чертовски на это надеюсь. Устала от того, какой колючей становится от него кожа.

— Вам придется носить его, пока шее не станет лучше, — отвечает она.

— А можно сделать небольшой перерыв?

— Только на короткое время.

Хоть какая-то маленькая милость.

Я облегченно вздыхаю:

— Спасибо.

Доктор Менар, пластический хирург, придет ко мне в следующий вторник. Я только и надеюсь на то, что он сможет убрать шрамы.

— Выглядит гораздо лучше, — говорит мама, подбадривая меня улыбкой.

Не желая обсуждать свои травмы, я бормочу:

— Я беспокоюсь о Као.

Мама берет меня за руку и сжимает ее:

— Я уверена, с ним все будет в порядке.

— Пойду проверю, как он. — Я сползаю с кровати.

Мама смотрит на часы:

— Тогда я пойду. Мне нужно заскочить в магазин, иначе твоему брату будет нечего есть на ужин.

— Форрест приедет завтра, да? — спрашиваю я.

— Да, Ария и Карла, скорее всего, приедут вместе с ним.

Уголок моего рта слегка приподнимается — на большее я не способна, иначе боль пронзит порезы на лице.

Я обнимаю маму, и мы выходим. Идя по коридору, я чувствую легкое головокружение. Медсестра сказала, что это ощущение будет приходить и уходить, но со временем станет легче.

Я толкаю дверь в палату Као и слышу голос врача:

— Обе роговицы были повреждены во время аварии. Вероятно, из-за силы удара сработавшей подушки безопасности.

Я оглядываю комнату: мистер и миссис Рид стоят с одной стороны кровати, Ноа и его мама, миссис Уэст, — с другой. Лечащий врач стоит в ногах.

Я тихо проскальзываю внутрь и прикрываю за собой дверь.

— У вас в банке донорских органов есть роговицы? — спрашивает миссис Уэст.

— Мне нужно проверить, но если нет, мы можем достать их в другой больнице, — отвечает врач.

— Дайте мне знать. Я тоже могу поспрашивать в других клиниках, — предлагает миссис Уэст.

Као издает горький смешок, и все взгляды мгновенно устремляются на него. Его голос звучит пугающе спокойно, когда он спрашивает:

— Все могут выйти?

На мгновение воцаряется тишина, затем мистер Рид кладет руку на ладонь Као:

— Мы обсуждаем лечение.

Као выдергивает руку. На его лице нет ни тени эмоций, когда он отрезает:

— Я хочу остаться один. Хотя бы на минуту.

— Я понимаю, все это слишком давит на вас, — сочувственно произносит врач.

— О, неужели? — спрашивает Као, и его голос дрожит от сдерживаемого гнева. — Я и не знал, что вы тоже ослепли.

Он не из тех, кто легко выходит из себя, так что видеть его таким — не по себе.

— Давайте оставим его на минуту, — говорит миссис Уэст.

Я стою в стороне, пока все выходят из палаты, затем снова смотрю на Као. Его глаза направлены в мою сторону, и на миг кажется, будто он действительно меня видит. Сердце делает радостный скачок, но тут же разбивается вдребезги, когда я понимаю — в его взгляде нет узнавания.

— Мне тоже уйти? — тихо спрашиваю я.

Пожалуйста, скажи «нет».

Эмоция пробегает по его лицу, затем он спрашивает:

— Все ушли?

— Да. Только я. — Я подхожу ближе. — И ты.

Као поднимает правую руку, ища меня, и я тут же бросаюсь вперед. Я беру его за руку и спрашиваю:

— Хочешь поговорить об этом?

Он закрывает глаза и качает головой, тяжело вздыхая.

— Я просто... все слишком быстро, слишком навалилось. Мне нужно подумать.

— Мой отшельник, — поддразниваю я его, присаживаясь на край кровати. — Тебе никогда не нравилось, когда вокруг толпится куча народу.

Уголок его рта дергается вверх. Всего на секунду, а затем суровые складки возвращаются на место. Я тянусь рукой к его лицу, и когда мои пальцы касаются челюсти, он вздрагивает.

Я замираю, и он шепчет:

— Прости.

Он поднимает левую руку и кладет ее поверх моей, прижимая мою ладонь к своей щеке.

— Открой глаза, — шепчу я.

Као качает головой, гримаса боли искажает его черты.

— Пожалуйста.

Его ресницы медленно поднимаются, и я вижу ту чистую синеву, которую так люблю.

— Говорят, они могут сделать пересадку роговицы, — бормочет он.

— Я слышала. Это ведь хорошо, правда?

Кажется, будто он погружен в какой-то кошмар наяву: его глаза совершенно неподвижны.

— Да, — бурчит он, но в этом единственном слове нет ни капли уверенности.

Я сглатываю тяжелый ком в горле. Как бы я хотела обладать силой исцелять его.

— Если я сильно сосредоточусь, я вижу миллионы крошечных огоньков... и полосы, — признается он охрипшим от безнадежности голосом. — Как будто я просто закрыл глаза.

Я наклоняюсь ближе:

— Ты будешь видеть снова. Это не навсегда.

Его правая рука обхватывает мою талию, и он притягивает меня к себе. Я обнимаю его за шею, мы замираем на мгновение, а затем Као поворачивает лицо ко мне:

— Что у тебя на шее и лице?

Я немного отстраняюсь, мгновенно почувствовав себя неловко. Теперь мы и правда будем «Красавицей и чудовищем».

— Просто повязки, — шепчу я.

Као отодвигает меня дальше, его левая рука натыкается на мое плечо, а затем поднимается к шее. Когда его пальцы касаются бинтов, между его бровями пролегает складка.

— Ты сказала, что не пострадала?

— Это ерунда, — вру я, чтобы успокоить его. — Всего пара порезов. Папа нашел пластического хирурга. Я встречусь с ним во вторник. — Я с трудом сглатываю, чувствуя, как тревога наполняет грудь. — Ничего серьезного.

Рука Као падает ему на колени, и долгие секунды он не шевелится. Его голос звучит надломлено, когда он наконец произносит:

— Порезы? Операция? — Он начинает качать головой. — Ты ранена.

Я тянусь к его руке, но в тот момент, когда я касаюсь его, он резко отдергивает ладонь. Мое сердце начинает бешено колотиться. Я никогда не видела Као таким. Даже когда на Милу напали.

О боже. Он больше не захочет быть со мной.

— Все в порядке, — снова вру я, надеясь его утихомирить. Может, мне повезет, и хирург уберет все шрамы до того, как к Као вернется зрение. — Не беспокойся об этом.

— Ты пострадала, — выплевывает он слова.

— Да, но это несерьезно, — продолжаю я лгать.

Я не отрываю взгляда от его лица и вижу, как болезненное выражение делает его черты темными... а затем он закрывает глаза.

— Уходи, — цедит он сквозь зубы.

Шок прошибает меня, я ахаю:

— Что?

Дыхание Као учащается, и вдруг он кричит:

— Уходи, Фэллон!

Отпрянув, я вскрикиваю:

— Као? — Сердце колотится о ребра. Не могу поверить, что он ведет себя со мной так грубо. Као никогда не был тщеславным. То, что он так остро отреагировал на мои порезы, разбивает мне сердце на миллион осколков.