Только спустя полтора часа я спускаюсь к Тоне. Она уже убрала всё со стола. Свечи погашены. Бутылка с вином исчезла. Праздника больше нет.

Тоня стоит у окна и растерянно всматривается в огоньки дорожки в саду. Они мягко мерцают в темноте.

— Тонь, разогреешь ужин?

Подхожу и обнимаю её со спины привычно. От этого она вздрагивает, будто я её напугал.

— Да, конечно, — аккуратно выкручивается из моих рук и идёт к холодильнику. Достаёт контейнеры с едой, ставит на стол, избегая моего взгляда.

Мне не нравится то, что она не идёт на тактильный контакт. Обычно она наоборот его инициирует, сама прижимается, берёт за руку. Это значит, что у нас всё плохо.

— Тоня, ты же понимаешь, что я ничего об этом не знал? Эля не потрудилась мне сообщить о беременности. Ну и прежде, чем делать выводы, я всё же проверю её слова.

Я стараюсь говорить спокойно, ровно. Даже мягче, чем обычно. Мне кажется, что это должно её успокоить, заставить пойти на диалог. Дать ощущение контроля, логики, плана.

Но я ошибся. Тоня только больше закрывается.

Она достаёт контейнеры, перекладывает еду в тарелку, ставит в микроволновку. Свет от панели падает на её бледный, напряжённый профиль. Ни одного лишнего движения. Ни одного взгляда в мою сторону.

Тарелка оказывается передо мной. Вилка — справа. Всё как всегда. Только между нами — пропасть.

Она отходит к окну и смотрит в темноту сада, будто там можно найти ответы.

— Что мы будем делать, если выяснится, что она не твоя? — спрашивает тихо, не оборачиваясь. — У твоей бывшей есть какая-то родня? Тот, кто может взять девочку себе?

— Нет, родители умерли, а родня никогда с ними не общалась. Я не знаю никого.

Я вспоминаю Элину семью — постоянные скандалы, разрывы, обиды. Там каждый жил сам по себе. Никакой опоры.

— Что в таких случаях вообще делают? Вызывают опеку? — задумчиво спрашивает темноту.

Слово “опека” звучит официально и холодно.

— Я думал об этом, — признаюсь. — Если ты хочешь, мы, конечно, поступим так.

Она резко оборачивается.

— Мне её жаль, Юр. Представь, что у неё на душе? — голос дрожит. — У меня волосы дыбом встают, когда я думаю о том, что мать её бросила. Ну, по крайней мере сейчас это выглядит так. Если мы вызовем опеку, её заберут. Как долго она там будет, пока Эля не хватится? Это так жестоко.

Ужин остывает. Есть не хочется.

— Надо выяснить, куда она уехала, для начала. И с какой целью.

Говорю всё это, а сам чувствую, что оказался в большом беспросветном пи*деце. Откровенно говоря, ситуация так плоха на данный момент, что понятия не имею, когда смогу её разрулить. Я привык решать проблемы по пунктам, имея план. А тут — сплошной хаос.

Во-первых, непонятен правовой статус, мой и Алисы. Даже если она моя, я официально никто. Доверенность на коленке — это смешно. Любой юрист разнесёт её в пух и прах. Но это вопрос решаемый. Этим займёмся.

Во-вторых, для Тони это всё огромный стресс. Чужой ребёнок, которого она имеет полное право не хотеть видеть в своём доме. И никто не вправе её за это осуждать. Если бы она знала о нём с самого начала наших отношений — это одно. Был бы выбор. Осознанное решение. Но вот так. Такого даже я не мог вообразить.

Я смотрю на неё, хрупкую, сжавшуюся у окна. И понимаю: ей сейчас больно не меньше, чем мне.

К тому же, мы и сами уже какое-то время работали над детьми. Приятная работа, ничего не скажешь. Лёгкая, страстная, без мыслей о последствиях, кроме радостных. Я даже усмехаюсь невольно.

А как вообще люди с детьми этим занимаются? Теперь что ли придётся прятаться по углам? Шептаться? Ждать, пока уснёт? Мы далеко не самая тихая пара, особенно ближе к финалу. И мысль о том, что в соседней комнате будет лежать ребёнок… выбивает из привычной реальности.

И это только бытовая сторона. А есть ещё ревность. Есть её страх. Есть моя вина, хоть я ни в чём не виноват.

Я поднимаюсь из-за стола и подхожу к Тоне осторожно.

— Я не выбирал этого, — тихо говорю. — Но я выбираю тебя.

Она молчит.

— Тоня, скажи хоть что-то.

Она оборачивается медленно, будто каждое движение даётся с усилием.

— Прости, но радоваться твоей новоприобретённой дочери как-то не получается. Мне нужно это переварить. К тому же, ты слышал, что она сказала?

Я вздыхаю.

— Да. Но я надеюсь, она изменит своё мнение.

Перед глазами всплывает её серьёзное: “А если она мне не нравится?” Детская прямота. Без фильтров.

— Это был бы самый лучший вариант, — тихо отвечает Тоня.

— Я и сам понятия не имею, как искать к ней подход. Но для первого вечера всё прошло неплохо. Идём в кровать?

Она кивает, не глядя на меня. Мы действуем почти механически. Я убираю тарелки, она проверяет замки, гасит свет в гостиной. Праздничные свечи так и остаются на столе, аккуратно расставленные, как напоминание о том, каким должен был быть этот вечер.

В ванной Тоня чистит зубы, не смотря на меня в зеркале. Обычно мы в это время дурачимся, я могу приобнять её сзади, уткнуться носом в шею, шепнуть что-нибудь неприличное. Сегодня я пробую по привычке положить руки ей на талию.

Она едва заметно напрягается.

Не отстраняется резко. Но и не подаётся навстречу. Просто аккуратно убирает мою ладонь.

— Юр… — тихо.

И всё. Этого достаточно, чтобы я понял — не время.

Мы ложимся. Она отворачивается на свою сторону, подтягивает одеяло почти до подбородка. Между нами сантиметров тридцать, но ощущение, будто метр.

Я осторожно касаюсь её плеча.

— Тонь…

— Мне правда нужно время, — говорит она в темноту. — Я не злюсь на тебя. Но я не могу делать вид, что всё нормально.

Обычно она засыпает, прижавшись ко мне. Нога на моём бедре, рука на груди. Сегодня её спина — единственное, что я вижу.

Я лежу, смотрю в потолок. Слушаю тишину дома. Стараюсь убедить себя, что всё можно разрулить.

Не успеваю толком провалиться в сон, как в коридоре раздаётся быстрый топот маленьких ног. И следом — рыдания.

— Мама-а-а! — надрывно, с хрипом. — Где мама?!

Мы с Тоней одновременно поднимаемся в постели.

В следующую секунду в дверном проёме появляется растрёпанная Алиса, в пижаме с облаками, с мокрыми от слёз щеками.

— Где мама?.. — всхлипывает она, оглядывая комнату.

Юра застывает, не сразу соображая, как действовать. Взгляд мечется между мной и дочерью, будто он боится сделать неверное движение и всё только ухудшить. Зато я, видимо на инстинктах, поднимаюсь с кровати и иду к ревущей девочке.

Пол холодный, воздух в коридоре тоже прохладный — мы перед сном открывали окно. Алиса стоит посреди прохода, маленькая, растрёпанная, и плачет так горько, будто потерялась в незнакомом месте. Впрочем, для неё так и есть.

Она спросонья мало что соображает, потому что тут же хватается за мою руку. Пальцы у неё горячие и липкие от слёз. Сжимает так крепко, что у меня и мысли нет о том, чтобы забрать руку.

Оглядываюсь на Юру, который настороженно наблюдает за этой картиной. Он уже сел на кровати, локти упёр в колени, готовый в любой момент вмешаться.

— Зови, если что, — шепчет.

Кивнув, веду Алису обратно в комнату. Она идёт за мной почти вслепую, шаркая ногами по полу и всхлипывая. Дверь тихо закрывается за нашей спиной.

В детской полумрак — только ночник на тумбочке светит мягким жёлтым кругом. Чемодан так и стоит раскрытый у стены, половина вещей вытащена, половина нет. Кукла лежит на подушке, ждёт хозяйку.

— Я хочу к ма-а-аме, — повторяет она снова и снова.

Каждое слово тянется, ломается на всхлипах.

— Алиса, мама решит свои дела и приедет за тобой. Она сейчас очень занята.

— Мамочка-а-а…

Она всхлипывает так жалобно, что внутри всё сжимается. Сажусь на край кровати и аккуратно тяну её за руку.

— Давай ложиться.