Просто делаю то, что делаю.

Позже, когда Юра уходит в кабинет поговорить по телефону, мы остаёмся с Алисой вдвоём.

Она сидит на полу в гостиной. Разложила карандаши, альбом. Рисует.

Я прохожу мимо, собирая разбросанные вещи, и краем глаза замечаю, как она быстро прикрывает лист рукой.

Я делаю вид, что не заметила. Складываю плед. Поправляю подушки.

Сажусь в кресло.

Она время от времени косится на меня. Я — на неё. Но мы не пересекаемся.

И в этой тишине нет прежнего напряжения.

Она другая. Не колючая, скорее… настороженная.

И я вдруг понимаю, что это первый раз, когда мне не хочется срочно что-то исправить.

Алиса долго возится с альбомом.

Я сначала думаю, что она просто рисует, как обычно — что-то своё, отгороженное от всех, — но постепенно начинаю замечать: она не просто рисует. Она периодически замирает, смотрит на меня, потом снова утыкается в лист.

Я делаю вид, что меня это не касается. Листаю что-то в телефоне, хотя не запоминаю ни слова. Просто держу паузу.

Она возвращается неожиданно.

Я стою у окна, смотрю в сад, где уже начинает зеленеть трава, когда слышу за спиной шаги.

— Тонь… — тихо.

Я оборачиваюсь.

Алиса стоит посреди комнаты, переминаясь с ноги на ногу. В руках — тот самый альбом.

— Мм? — отзываюсь спокойно.

Она подходит ближе, но останавливается на расстоянии вытянутой руки.

Листает альбом, потом разворачивает его ко мне.

— Вот… — бросает небрежно. — Я просто рисовала.

И тут же отворачивает голову в сторону.

На листе — фигуры. Немного кривые, с детской неуклюжестью, но узнаваемые.

Я. Живот выделен особенно — круглый, подчеркнутый несколькими линиями. Рядом — маленький человечек внутри, как это обычно рисуют дети. И… ещё одна фигурка. Чуть в стороне.

Я перевожу взгляд на Алису.

— Это ты? — мягко уточняю, кивнув на третью фигурку.

— Может, — пожимает плечами.

— Красиво получилось. Спасибо, что показала.

— А… — начинает она вдруг.

Сбивается.

Я всё же поворачиваю голову.

Она смотрит в пол, носком ковыряет ковёр.

— А он правда там? — кивает на мой живот, но не поднимает глаз.

— Да, — отвечаю спокойно. — Там.

Она морщит лоб, будто пытается это представить.

— И он… вылезет?

Я сдерживаю улыбку.

— Родится.

Она кивает. Но она вдруг добавляет:

— И ты его будешь любить…

— Да, — отвечаю спокойно. — Буду.

Она кивает.

— А если он родится… — начинает и запинается. — Ты меня не выгонишь?

Тот самый вопрос, который, кажется, зрел в ней всё это время.

Сердце на секунду сжимается так, что становится больно уже не физически. Я не отвечаю сразу, потому что понимаю — здесь нельзя ошибиться. Нельзя сказать “конечно нет” просто потому, что так правильно.

Она сразу почувствует фальшь.

— Я не собираюсь тебя выгонять, — говорю тихо, но чётко.

Алиса слушает.

Я продолжаю, подбирая слова:

— Ты уже живёшь с нами. И это не поменяется из-за того, что у меня будет ребёнок.

Она хмурится.

— Но он же маленький будет…

— Будет, — киваю. — И ему нужно будет много внимания. Но это не значит, что ты станешь не нужна, — добавляю. — Это значит, что нас станет больше. И нам придётся учиться жить всем вместе.

— А если я буду плохая?

— Ты ведёшь себя по-разному, — отвечаю спокойно. — Как и все.

Она поднимает глаза.

— И что?

— И ничего, — пожимаю плечами. — Это не причина выгонять человека.

Вечером возвращается Юра.

Я слышу, как открывается дверь, как он снимает обувь, проходит в дом. Раньше Алиса бы уже бежала к нему с криками или, наоборот, демонстративно игнорировала.

Он появляется в гостиной и останавливается.

Смотрит на нас.

На меня в кресле.

На Алису на полу с альбомом.

И я вижу, как в его взгляде мелькает удивление.

— Привет, — говорит осторожно.

— Привет, — отвечаю.

Алиса поднимает голову.

— Привет, — добавляет тихо, и снова утыкается в рисунок.

Юра хмурится едва заметно, будто пытается понять, что он пропустил. Подходит ко мне, касается плеча.

— Как ты?

— Лучше, — киваю.

Он смотрит внимательнее. Потом переводит взгляд на Алису.

— Чем занята?

— Рисую, — коротко.

Позже, когда Алиса уходит наверх, унося с собой альбом, я провожаю её взглядом.

Юра наклоняется ко мне.

— Что-то изменилось, — тихо говорит.

Я выдыхаю.

— Немного.

— В лучшую сторону?

Я думаю. Прокручиваю в голове её взгляд, рисунок, вопрос.

— Да, — отвечаю честно. — Кажется, да.

Он кивает.

Берёт мою руку, сжимает.

На этот раз я не отдёргиваю её.

Осторожно поворачиваю голову к Тоне. Она спит, свернувшись на боку, ладонь под щекой, вторая лежит на животе — так она теперь делает почти всегда, даже во сне. Смотрю на этот жест долго, и ловлю себя на странной мысли: раньше я воспринимал её беременность как что-то… нереалистичное. То, что ещё только случится. А сейчас этоуже произошло, и требует от меня куда больше, чем я до этого давал.

Тихо выбираюсь из кровати, стараясь её не разбудить, и спускаюсь вниз. На кухне полумрак, включаю свет, машинально наливаю себе кофе, делаю глоток. Всё внимание уходит в телефон, который лежит на столе с несколькими пропущенными от юриста.

Я тянул с этим разговором, как мог. Сам себе объяснял, что сначала надо разобраться с Тоней, с Алисой, с этим хаосом дома, а уже потом идти дальше. Но правда в том, что я просто не хотел слышать то, что мне скажут.

Перезваниваю.

Разговор получается ровным, деловым. Он говорит про оформление отцовства, про временную опеку, про то, какие шаги нужно сделать в ближайшее время. Я слушаю, уточняю детали, киваю.

— Учитывая отсутствие матери, — спокойно добавляет он, — вам придётся взять на себя весь объём ответственности за ребёнка. Это не временная мера в привычном смысле.

Я невольно сжимаю пальцами край стола.

— На текущий момент девочка фактически остаётся без законного представителя.

Я уже собираюсь заканчивать разговор, когда он, будто между прочим, добавляет:

— Мы также проверили информацию по матери. У неё были серьёзные финансовые обязательства. Долги, просрочки. Не исключено, что её отъезд был связан с этим.

Я на секунду закрываю глаза.

— То есть она могла… — не договариваю.

— Я не могу утверждать, — аккуратно отвечает он. — Но вероятность того, что ребёнка оставили осознанно, достаточно высокая.

После этого уже нечего обсуждать.

Договариваемся о встрече, я отключаюсь и какое-то время просто сижу, глядя в одну точку.

В офис к юристу еду почти сразу, чтобы не дать себе снова начать откладывать. Веду машину, а сам прокручиваю в голове всё, что произошло за последние дни.

Эля. Её внезапное появление. Уверенность, с которой она говорила. Тогда это казалось наглостью, попыткой манипуляции, чем-то, с чем можно поспорить, надавить, поставить на место.

Сейчас это выглядит иначе. Как решение, принятое заранее.

Я паркуюсь, поднимаюсь в офис, и дальше всё происходит быстро. Документы, подписи, пояснения. Юрист снова проговаривает, что после оформления я буду нести полную ответственность за ребёнка, и в этот раз я не просто киваю, я действительно это принимаю.

Когда выхожу на улицу с папкой в руках, останавливаюсь на секунду, делаю глубокий вдох и впервые за всё это время позволяю себе сформулировать мысль до конца.

Я — отец. Не теоретически, не временно, а со всей мерой ответственности.

Эта девочка живёт в моём доме и смотрит на меня, как на единственного взрослого, который может её принять.

И в этот момент становится кристально ясно, что дальше так, как я вёл себя до этого, уже не получится.

Я слишком долго пытался быть удобным, чувствуя вину за то, что так долго отсутствовал в её жизни. Сглаживал углы, переводил разговоры, делал вид, что всё можно как-то разрулить без жёстких решений. В итоге не становился опорой ни для Тони, ни для Алисы.