— Как вы тут?

Она делает паузу, будто подбирает слова.

— Нормально.

Я слегка поворачиваю её к себе.

— Тонь.

Она вздыхает и отводит взгляд к столешнице.

— Что?

— Алиса сказала, что ты на неё злилась. И даже… — я запинаюсь на секунду, — что хотела её ударить.

Тоня резко поднимает на меня глаза. Настолько искренне удивлённые, что я даже сам на секунду теряюсь.

— Что?

— Она так сказала.

Несколько секунд Тоня просто смотрит на меня, будто пытается понять, серьёзно ли я.

— Юра… — тихо говорит она. — Я даже близко такого не делала.

Я внимательно слежу за её лицом.

Ни раздражения, ни обороны. Только растерянность.

— Тогда расскажи, что произошло.

Она медленно выдыхает и опирается бедром о край столешницы.

— Она смотрела фотографию в своей комнате. Ту, где мы с тобой на набережной.

Я киваю. Помню эту рамку.

— Когда я зашла, она уже рисовала на ней фломастером.

Я морщусь.

— На фотографии?

— На моём лице, — спокойно уточняет Тоня.

Я невольно усмехаюсь.

— Серьёзно?

— Да. Усы, очки… ещё что-то. Я даже сначала не поняла, что происходит. Я спросила, зачем она это сделала. Просто хотела понять. Она сначала молчала, потом сказала, что я ей не нравлюсь.

Я чувствую, как внутри что-то неприятно шевелится.

— И всё?

— В целом да. Я сказала, что не ругаю её, просто хочу разобраться. А она бросила фотографию на пол и убежала в свою комнату.

Тоня пожимает плечами.

— Вот и весь разговор.

Я некоторое время молчу, переваривая услышанное.

— И ты не… — я неопределённо машу рукой, — не пыталась её стукнуть?

Тоня смотрит на меня так, будто я только что спросил что-то совсем абсурдное.

— Юра, ты серьёзно?

— Я просто уточняю.

Она качает головой.

— Я даже не повысила голос.

Потом вдруг тихо добавляет:

— Я вообще стараюсь говорить с ней максимально спокойно.

Я смотрю на неё ещё несколько секунд.

— Тогда откуда у неё такая версия?

Тоня разводит руками.

— Понятия не имею.

Она действительно выглядит озадаченной.

— Может, ей показалось, что я злюсь. Я правда была немного… — она ищет слово, — напряжена.

Я понимаю её.

— Или она решила, что если скажет тебе так, ты будешь на её стороне, — добавляет Тоня уже осторожнее.

Я хмыкаю.

— Манипуляция в пять лет?

— Дети быстро учатся, — тихо отвечает она.

И смотрит куда-то мимо меня, в сторону гостиной, где всё ещё играет мультик.

Я вдруг отчётливо понимаю, что оказался ровно посередине. Между ними.

И от меня сейчас зависит слишком многое.

Если я безоговорочно поверю Алисе — предам Тоню. Если отмахнусь от слов Алисы — она решит, что я её не слышу. А ей и так сейчас кажется, что весь мир против неё.

Ещё пару дней назад у меня была спокойная, понятная жизнь. Работа, дом, жена, планы. А теперь я чувствую себя каким-то мостиком, который пытается удержать два берега.

И чем сильнее они тянут в разные стороны, тем отчётливее я понимаю — этот мост может в какой-то момент просто рухнуть.

— Я поговорю с ней, — наконец говорю я.

Тоня кивает.

— Хорошо.

Я быстро доедаю ужин и выхожу в гостиную. Мультик уже закончился, и Алиса просто сидит, щёлкая пультом.

— Алис, пора спать.

Она сразу оживляется.

— Ты меня уложишь?

— Конечно.

Она сползает с дивана и берёт меня за руку. Пальцы у неё маленькие, тёплые. Держится крепко.

В комнате я помогаю ей переодеться в пижаму. Она залезает под одеяло и сразу прижимает к себе плюшевого зайца.

— Пап.

Слово звучит тихо.

Я на секунду замираю.

— Да?

— А мама правда занята?

Я сажусь на край кровати.

— Думаю, да.

Она смотрит в потолок.

— Она же вернётся?

Я вздыхаю.

— Надеюсь.

Алиса молчит, потом вдруг поворачивается ко мне.

— Ты меня не отдашь?

У меня внутри что-то болезненно сжимается.

— Нет.

Она немного расслабляется, зарывается носом в подушку. Через несколько минут дыхание у неё выравнивается. Я ещё немного сижу рядом, слушая, как она тихо сопит, потом аккуратно встаю и выключаю свет.

Утром Алиса просыпается раньше меня. Я слышу, как она возится в комнате, потом тихо шлёпает босыми ногами по коридору.

— Пап, я хочу кашу.

— Сначала одно дело, — говорю я. — Потом завтрак.

Она сразу подозрительно щурится.

— Какое?

Я достаю из шкафа пакет из лаборатории.

— Помнишь, мы вчера говорили про палочку?

Она морщит нос.

— Опять анализ?

— Быстро и без врачей.

Это её немного успокаивает.

Я вскрываю упаковку, достаю стерильную палочку.

— Открой рот.

Она делает это неохотно.

— Широко.

Я аккуратно провожу палочкой по внутренней стороне щеки. Один раз, второй. Алиса терпит, только хмурится.

— Всё?

— Почти.

Я повторяю с другой стороны.

Потом убираю палочку в пробирку и закрываю крышку.

— Готово.

Она сразу оживляется.

— Теперь каша?

— Теперь каша.

Тоня уже стоит у плиты. Манка медленно густеет в кастрюле.

Стоит ли говорить, что теперь все дни превращаются в напряжённое ожидание результатов? При этом я отчего-то заранее уверена, что он будет положительным. Чутьё, наверное.

Ну и немного наблюдений за Алисой. Есть в ней что-то неуловимо гаранинское. Не столько внешность, хотя и там иногда проскальзывает что-то знакомое, сколько манера речи, движений, характер. Она так же упрямо поджимает губы, когда чем-то недовольна. Точно так же хмурит брови, когда сосредоточена. И ещё этот взгляд исподлобья, которым Юра иногда смотрит, если кто-то пытается его в чём-то переубедить.

Иногда я ловлю себя на том, что просто наблюдаю за ней. Как она идёт по коридору, как сидит за столом, как ковыряет ложкой в тарелке. И каждый раз в голове мелькает одна и та же мысль: да, похоже.

Есть, конечно, небольшая вероятность, что я всё это придумала, зациклившись на этих мыслях. Человек вообще склонен видеть то, что хочет увидеть. Особенно если долго думает об одном и том же.

Но что-то мне подсказывает, что нет.

Всё осложняется ещё и тем, что мне не удалось избежать токсикоза. Не такой сильный, как бывает иногда, когда в обнимку с туалетом проводят целые дни. Но он здорово мешает мне быть максимально вовлечённой в семейную жизнь.

Иногда меня накрывает внезапно — от запаха жареного, от духов, которыми я пользовалась годами и вдруг перестала переносить, от обычного кофе. Приходится открывать окно, глубоко дышать, ждать, пока отпустит. Юра пару раз предлагал заказать готовую еду, но мне почему-то важно готовить самой. Будто этим я пытаюсь удержать хоть какую-то нормальность в нашей жизни.

Только вот получается это плохо.

Алиса будто чувствует моё состояние. Или просто пользуется ситуацией — не знаю.

Она отказывается от еды, которую я готовлю, даже если вчера ела то же самое с удовольствием. Может упрямо сидеть над тарелкой двадцать минут, потом отодвинуть её и заявить, что больше не хочет. Просит, чтобы её покормил Юра, хотя прекрасно умеет есть сама.

Играть со мной она тоже не хочет.

— Я сама, — говорит она, когда я предлагаю собрать пазл или построить дом из кубиков.

И смотрит так, будто я вторглась на её территорию.

Если я всё-таки остаюсь рядом, может вдруг сказать:

— Уйди, пожалуйста.

Сначала вежливо.

Потом уже с раздражением:

— Ну уйди!

Иногда она демонстративно отворачивается ко мне спиной и начинает громче разговаривать со своими игрушками, будто меня вообще нет.

И ещё сотни всяких мелких ситуаций.

Она может специально пройти мимо меня, задев плечом. Может громко вздыхать, когда я что-то прошу её сделать. Может игнорировать вопрос, пока его не повторит Юра.