— Юр…

Я оборачиваюсь.

Тоня стоит в дверях кухни.

— Ты… не передумаешь?

Я качаю головой.

— Нет.

Она смотрит на меня так, будто видит впервые. И в этом взгляде нет упрёка. Скорее… удивление.

— Думаешь, я перегнул? — спрашиваю.

— Нет. Думаю, так и надо.

— Мне самому не нравится, — честно говорю.

Она делает шаг ближе, обнимает.

— Но ты не накричал, — добавляет. — И не сорвался.

— Это сложно, — усмехаюсь безрадостно.

— Я вижу. Может, пойти к ней? — тихо спрашивает Тоня.

Я качаю головой.

— Нет. Пусть побудет одна.

Она кивает, но по лицу видно — ей тревожно. Мне тоже. Только я не имею права сейчас сорваться и побежать сглаживать углы. Иначе всё, что было, — зря.

Проходит минут пять. Или десять. Я слышу приглушённый всхлип. Потом ещё один. А затем рыдания. Громкие, отчаянные, с захлёбыванием.

— Юр… — Тоня смотрит на меня.

Я уже иду к лестнице, поднимаюсь быстро.

Алиса сидит на полу у кровати, уткнувшись лицом в колени. Маленькая, сгорбленная. Плечи трясутся.

Внутри что-то болезненно скручивается.

Я присаживаюсь рядом. Не трогаю сразу.

— Алиса, — тихо.

Она мотает головой.

— Уходи…

— Я никуда не уйду, — спокойно отвечаю.

Она всхлипывает сильнее.

— Ты меня не любишь… — выдыхает сквозь слёзы.

— Люблю, — говорю.

— Нет! — резко. — Ты меня наказал!

— Да, — не спорю.

Она поднимает на меня заплаканные глаза.

— Значит, не любишь!

Я выдерживаю этот взгляд.

— Наказание — это не потому, что я тебя не люблю, — говорю спокойно. — А потому, что ты поступила неправильно.

Она хмурится, не понимая. Или не принимая.

— Когда ты обижаешь других, врёшь или делаешь больно — я должен остановить тебя.

— Почему?..

— Потому что я твой папа. И моя задача — защищать тебя и учить.

— Я не хочу учиться! — снова срывается.

— Я понимаю.

Она снова утыкается в колени.

— Ты меня отдашь…

Я не выдерживаю. Осторожно тяну её к себе.

Она сначала напрягается, а потом вцепляется в меня сильно. Как тогда ночью.

— Нет, — говорю тихо, прижимая её. — Я тебя не отдам.

— Правда?..

— Правда.

Она всхлипывает.

— Даже если я плохая?..

Я закрываю глаза на секунду.

— Ты не плохая, — отвечаю. — Ты злишься. Тебе страшно. Но это не делает тебя плохой.

Она молчит, дышит тяжело, но уже не так рвано.

— Но правила всё равно есть, — добавляю мягче. — И они не исчезнут.

Я сижу с ней ещё несколько минут, пока она окончательно не успокаивается. Потом аккуратно укладываю в кровать, укрываю.

Она цепляется за мою руку.

— Ты уйдёшь?..

— Нет. Я посижу.

Она кивает. Глаза закрываются. И через пару минут дыхание выравнивается, засыпает.

Я осторожно высвобождаю руку и выхожу.

Когда я спускаюсь вниз, Тоня всё так же в гостиной.

Смотрит в сторону лестницы, ждёт.

Я подхожу ближе.

— Уснула, — говорю тихо.

Она выдыхает.

— Сильно плакала?

— Да. Но… кажется, мы сдвинулись с мёртвой точки, — добавляю.

Она смотрит на меня внимательнее.

— В смысле?

— Она боится, что я её отдам.

Тоня замирает.

— Господи…

— Вот откуда всё это, — продолжаю. — Агрессия, враньё…

Я смотрю на Тоню, и вдруг понимаю, что сейчас важнее всего. Подхожу ближе.

— Тонь…

Она поднимает глаза.

Я на секунду зависаю, подбирая слова.

— Я вижу, как тебе тяжело, — говорю наконец. — И… прости, что не сразу это понял.

— Юр…

— Я не буду больше так, — говорю твёрже. — Я буду стараться исправить ситуацию с Алисой. И хочу быть рядом с тобой.

Она смотрит с недоверием, но и с надеждой.

— Посмотрим, — наконец говорит.

Я осторожно обнимаю её. Через пару секунд Тоня прижимается ко мне.

И в этот момент я понимаю простую вещь. Я готов быть опорой для них обеих.

Утро начинается с того, что меня выворачивает.

Я едва успеваю добежать до ванной, захлопнуть за собой дверь и опереться ладонями о холодный край раковины. Волна подкатывает резко, и я только и успеваю, что зажмуриться и переждать.

Когда отпускает, стою ещё какое-то время, тяжело дыша. В зеркале напротив — бледное лицо, тёмные круги под глазами, губы почти бескровные.

Выгляжу не очень.

Полощу рот, умываюсь холодной водой и заставляю себя выпрямиться. Ничего страшного. У многих бывает хуже. Я же не из тех, кто падает в обморок от каждого чиха.

С кухни доносится голос Юры. Он уже на телефоне, что-то обсуждает, коротко, по делу. Значит, утро как утро. Обычная жизнь продолжается.

Я выхожу, стараясь идти ровно, не держаться за стены.

— Ты как? — спрашивает он, бросив на меня быстрый взгляд между фразами.

— Нормально, — отвечаю быстро, чтобы не вызвать подозрений.

Он на секунду задерживает на мне взгляд, будто хочет уточнить, но в трубке ему что-то говорят, и он снова отвлекается.

И слава богу.

Я не хочу сейчас объяснять, что меня мутит, что кружится голова, что внутри тянет неприятно и тревожно. Не хочу, чтобы он начинал переживать. У него и так сейчас сложные дела.

Я подхожу к плите, автоматически включаю чайник, достаю кружки.

Алиса сидит за столом, ковыряет ложкой в тарелке и смотрит куда-то мимо меня.

— Будешь кашу? — спрашиваю, не оборачиваясь.

— Нет.

— Ты даже не попробовала.

— Не хочу.

Я выдыхаю, сдерживаясь.

— Надо поесть хотя бы немного.

— Не надо.

Я поворачиваюсь, смотрю на неё.

— Алиса…

— Я сказала — не надо! — повышает голос, отодвигая тарелку.

Ложка звякает о стол, каша расплёскивается по краю.

Юра на секунду отвлекается, бросает взгляд в нашу сторону.

— Алиса, — говорит он уже без телефона, — не кричи.

Она тут же замолкает, смотрит на него.

— Я не хочу, — уже тише, но упрямо.

Юра переводит взгляд на меня.

— Может, что-то другое?

Я качаю головой.

— Пусть хотя бы это поест.

Алиса демонстративно отворачивается.

Юра вздыхает, снова возвращается к разговору.

И я остаюсь с ней один на один. Снова.

— Хорошо, — говорю спокойнее. — Не хочешь — не ешь.

Она не отвечает. Сидит, упрямо глядя в сторону.

Я отворачиваюсь к плите, потому что чувствую, как внутри поднимается непрошеное раздражение.

Мне сейчас бы просто… тишины. И чтобы меня никто не трогал. Но это роскошь, которой у меня нет.

Когда Юра уезжает, в доме становится слишком тихо.

Такое ощущение, будто вместе с ним уходит какая-то опора, и стены становятся тоньше.

Я убираю со стола, складываю посуду в посудомойку, вытираю стол — всё медленно, аккуратно, стараясь не делать резких движений. Голова всё ещё немного кружится, но я стараюсь не обращать внимания.

Алиса уходит в гостиную, включает мультики очень громко.

— Алиса, сделай потише, пожалуйста, — прошу из кухни.

— Не хочу.

Я закрываю глаза на секунду. Считаю до трёх.

— Пожалуйста.

Пауза. Потом звук всё-таки становится тише.

Маленькая победа.

Я выдыхаю и наливаю себе чай. Пахнет от него уже не так противно, как с утра, и это радует. Делаю осторожный глоток.

Нормально. Можно жить.

Я выхожу в гостиную, сажусь в кресло.

— Хочешь потом погулять? — спрашиваю.

— Нет.

— Может, поиграем?

— Нет.

— Тогда что ты хочешь?

Она пожимает плечами, не отрываясь от экрана.

— Ничего.

Я смотрю на неё.

Маленькая. Упрямая. Закрытая. И такая чужая. Ума не приложу, что сказать или сделать, чтобы смягчить её.

— Алиса…

— Что?

— Я не враг тебе.

Она наконец поворачивает голову и смотрит.

— Ты не мама.

Она говорит спокойно, даже как-то отстранённо.

Я сглатываю.