Кусочки паззла начинают складываться в очень неприглядную картину. Значит, это она звонила несколько часов назад Гаранину. И это её он не хотел видеть у нас дома. “Не смей приезжать ни в офис, ни тем более домой”. Значит, не просто бывшая. Не просто случайная связь.

У них ребёнок.

Судя по тому, что ей хватило наглости нарушить все требования, эта женщина та ещё акула. Она не выглядит растерянной или униженной. Наоборот, спокойная и собранная.

А девочка в это время внимательно рассматривает дом. Потом переводит взгляд на меня.

— Мам, а папа скоро выйдет? — тихо спрашивает она.

У меня внутри всё обрывается.

Не пойму, что она хочет от нас. Денег? Признания? Скандала? Или… места в нашей жизни?

И самый страшный вопрос — знал ли Юра, что она придёт сегодня несмотря ни на что?

— Сейчас мы узнаем, Алис. Так где Юра?

Эля произносит это нарочито спокойно, но в голосе звенит раздражение.

— Его нет дома.

Я стараюсь держаться ровно, не показывать, как внутри я разбита.

— Что-то не торопится он к тебе. Видимо, жена из тебя так себе.

Удар точный. Ни подготовки, ни разгона — сразу под дых.

— Получше, чем из тебя — девушка, ведь на тебе он так и не женился.

Слова срываются раньше, чем я успеваю их отфильтровать. Слышу, как в них звенит яд. Но назад уже не вернуть.

— Сучка, — одними губами произносит она, и на секунду её маска спокойствия трескается.

— Так когда Юра придёт? Ты нас тут заморозить решила?

Она демонстративно кутает девочку в куртку, хотя вечер тёплый. Скорее, это способ надавить на меня.

— Всегда можете вернуться в машину и включить печку.

Я сама не узнаю свой голос — холодный, колкий. Никогда не была такой стервой, как сегодня. Всегда предпочитала сглаживать углы, улыбаться, уступать. Наверное, когда защищаешь своё, это инстинктивно работает. Включается что-то древнее, животное. К тому же, мне действительно есть что терять.

Скорее всего, так бы им и пришлось сделать, но девочка внезапно начинает танцевать на месте, переминаясь с ноги на ногу. Сначала тихо, потом всё заметнее. Маленькие ладошки сжимаются в кулачки, колени сводит.

А потом она жалобно делает бровки домиком и смотрит на мать:

— Я очень хочу писать.

Голос тонкий, дрожащий.

— Алис, можешь немного потерпеть? — сквозь зубы отвечает Эля, бросая на меня короткий взгляд.

— Кажется, нет. Я выпила сок по дороге.

Губы у девочки кривятся, подбородок начинает подрагивать. Я понимаю, что она вот-вот заплачет. И этот плач будет не оружием, а самым обычным детским отчаянием.

Эля зыркает на меня осуждающим взглядом, будто я виновата в физиологии её ребёнка.

Нет, мамашу эту мне не жалко совсем. Ни капли. Но девочка же не виновата ни в чём. Она не выбирала, у кого родиться.

Я тяжело вздыхаю. Достаю ключи, вставляю в замок и открываю дверь.

— Пойдём, покажу тебе, где тут туалет, — говорю Алисе мягче, чем собиралась.

Девочка с облегчением отлипает от матери и делает шаг ко мне, неуверенно, будто проверяя, не передумаю ли я.

И в этот момент я впервые по-настоящему осознаю: если она действительно дочь Юры, то эта маленькая девочка — часть его жизни.

А значит… и моей.

Сделав свои дела, Алиса заметно веселеет. Она выходит из туалета уже без той паники в глазах, даже тихо благодарит меня и, не спрашивая, тянется к пушистому пледу на диване. Усаживается на самый краешек, болтая ногами, и с интересом рассматривает комнату — фотографии на стенах, книжные полки, большую вазу с сухоцветами.

А вот Эля становится всё более мрачной по мере того, как осматривает каждый угол. Она медленно поворачивает голову, будто фотографирует всё глазами. Взгляд цепляется за лестницу на второй этаж, за семейные снимки — наш отпуск в Италии, новогодний вечер, где мы с Юрой смеёмся, обнявшись. На её губах появляется странная, болезненная усмешка.

Пройти дальше гостиной она не решается, но всё, что здесь есть, подвергается тщательному сканированию.

Понятия не имею, что ещё сказать. В воздухе повисло густое, вязкое молчание. Только часы на стене тикают слишком громко. Где же Юру носит так долго? Он будто специально выбрал сегодня самый неподходящий момент, чтобы задержаться.

Не знаю, насколько у меня хватит терпения, прежде чем я вцеплюсь Эле в волосы после очередной её шпильки в мой адрес. А она уже набирает в грудь воздух, явно готовясь к чему-то едкому.

— Так что ты хотела от моего мужа? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и уверенно. — Не уверена, что он скоро появится, а время уже позднее.

Куда уж прозрачнее? Намёк яснее некуда.

Но Эля не теряется. Она медленно поворачивается ко мне, скрещивает руки на груди, зеркалит мою позу, и открывает рот, чтобы что-то сказать.

И в этот момент входная дверь распахивается.

Дом наполняется холодным вечерним воздухом и знакомым запахом парфюма.

Юра замирает на пороге, переводя взгляд с меня на Элю, затем на девочку на диване. Лицо его темнеет буквально за секунду.

— Я же сказал тебе, чтобы ты не совалась сюда, — сверлит её взглядом, хмурясь.

В годовщину свадьбы хочется провести время с женой. Вполне себе естественное желание. Проснуться рядом, никуда не спешить, поужинать спокойно, без телефонов и срочных звонков. Но, как и всегда, моим клиентам нет дела до моей личной жизни. Своя шкура ближе к телу — это правило работает безотказно. Тем более что в момент, когда они только обращаются ко мне, они находятся в такой глубокой жопе, что не до сантиментов. Им не до чужих годовщин. Им бы свою шкуру спасти.

Почему же тянут до последнего? Да потому что осознание, что те деньги, что они заплатят мне, купят им свободу и станут меньшей из потерь, приходит не сразу. До последнего надеются, что “само рассосётся”, что связи сработают, что можно договориться. Самоуверенность губит многих. Я берусь не за каждое дело. Выбираю перспективные. Не из благотворительности работаю.

Ни один адвокат в этом не признается в лоб, но это типичная практика. Никому не хочется проигрывать и снижать себе процент побед. Репутация — всё. Один громкий провал, и на тебя начинают смотреть иначе. Клиенты, конечно, тоже не признаются сразу, что на это они обращают внимание в первую очередь. Им важно чувствовать, что они покупают не просто услугу, а гарантию результата. Хотя, надо сказать, что беру я многих, потому что уверен в своих силах. И чаще всего вытаскиваю даже тех, кого другие списали.

Именно поэтому я и провёл предыдущие три часа в офисе, разжёвывая владельцу ювелирного завода, Кравцову, все тонкости его дела. Он сначала ерепенился, пытался сбить цену, рассказывал, что “всё под контролем”. Пришлось буквально по пунктам расписать ему, где именно его контроль закончится, если он сейчас не подпишет договор. Пока он не поставил подпись и не перевёл половину гонорара на счёт, я его не отпустил. Бизнес есть бизнес.

Устал, как собака. Голова гудит, рубашка липнет к спине, хочется просто тишины. И нормального вечера. С Тоней.

Ещё бывшая нарисовалась с какого-то перепуга именно сегодня. Уж не знаю, что Эльке от меня надо, но видеть её лишний раз мне совершенно не хочется. Расстались мы с ней очень некрасиво. Со скандалами, обвинениями, хлопаньем дверей. Тогда я думал, что это был один из самых токсичных эпизодов в моей жизни.

Но в ней ничего не поменялось за те годы, что я её не видел. Такая же наглая и упорная. Если ей что-то нужно — она прёт напролом. Именно поэтому, когда я увидел её в гостиной своего дома, я не сильно удивился. Где-то в глубине души я понимал, что она способна на такой демарш.

Но разозлился ужасно.

Потому что это наш вечер, чёрт возьми. Потому что я, как ни крути, собирался вернуться домой, пусть и с опозданием, но провести его с женой. Потому что последнее, что мне хочется, — устраивать разборки с Лебедевой на глазах у Тони.