— Юра, твоя жена ужасно негостеприимная. Чувствуется, что вьёт из тебя верёвки. А мне ты такого не позволял.

Ничего себе начало. Заявка на то, чтобы быть выставленной за порог в эту же секунду. Эля даже не успела снять пальто, стоит посреди гостиной, стряхивает с плеч несуществующую пылинку и смотрит на меня с тем самым прищуром, от которого когда-то у меня сводило скулы.

— И сейчас ничего не изменилось. Ты в нашем доме, так что фильтруй речь.

— Знаешь, ты бы сменил тон.

— Это не я к тебе заявился спустя почти шесть лет и качаю права.

Эля усмехается. Она всегда так делала, вела себя так, будто контролирует ситуацию, даже когда почва под ногами горит.

— Так и ситуация у нас с тобой непростая, знаешь ли.

Я поворачиваю голову к дивану и сталкиваюсь со взглядом девочки, которая с интересом рассматривает меня. Лет пять, может, шесть. Тонкие косички, розовые колготки, в руках плюшевый заяц с оторванным ухом. Сидит тихо, не ёрзает, только глазами хлопает.

Зачем Эля притащила её с собой? Могла бы оставить с отцом. Или с няней.

— Поясни про ситуацию.

Я стараюсь не жестить, но челюсть сводит. Чувствую, как под рубашкой по спине стекает холодный пот. Не люблю, когда меня ставят перед фактом. Особенно в моём же доме.

— Я пять лет молчала, потому что думала, что так лишаю тебя самого ценного, твоего ребёнка.

— Стоп. Моего? — прерываю её.

Она намекает, что эта девочка — моя дочь?

Эля смотрит прямо.

— Да. Алиса — твоя.

Это надо переварить. И заодно успокоиться, потому что сейчас эту тварь мне просто хочется придушить. Пальцы сами собой сжимаются в кулаки. Я отворачиваюсь к окну, делаю шаг, ещё один, будто расстояние между нами способно вернуть контроль.

Пять лет.

Пять лет она молчала. Пять лет я жил, не подозревая. Пять лет кто-то другой водил её в сад, лечил сопли, учил завязывать шнурки.

— Ты серьёзно сейчас? — голос выходит хриплым. — Пять лет ты решала за меня?

— Я решала за себя, — холодно отвечает она. — Ты бы всё равно не поверил. Или отправил бы на аборт.

Я резко поворачиваюсь.

— Не перевирай. Я говорил, что мы не готовы. Это разные вещи.

Алиса переводит взгляд с меня на Элю и обратно, будто смотрит теннисный матч. Невинный, внимательный взгляд. И что-то в этом взгляде неприятно царапает, слишком знакомый разрез глаз. Слишком знакомая складка на переносице.

— Почему сейчас? — выдыхаю я. — Почему именно сегодня?

Она пожимает плечами.

— Потому что больше тянуть нельзя. Ей нужно знать отца. И тебе — знать о ней.

Как благородно звучит. Если бы не одно “но”: всё это — без моего согласия, без моего выбора.

Чёртова интриганка решила, что может пять лет прятать от меня дочь, а потом свалиться на голову и что-то требовать.

Тоня стоит рядом, но смотрит не на Элю — на девочку. На Алису. Взгляд у неё внимательный, настороженный.

— Ты понимаешь, что говоришь? — снова смотрю на Элю. — Пять лет. Пять. И ты приходишь вот так, и заявляешь…

— Я ничего не заявляю, — перебивает она. — Я констатирую факт.

Как же меня бесит её спокойствие.

— Факт? — усмехаюсь. — Факт — это тест ДНК. Всё остальное — твои слова.

Она кривится.

— Сделаем тест. Мне скрывать нечего.

Уверенность в голосе не оставляет пространства для манёвра. Я снова бросаю взгляд на девочку. Алиса сидит, прижимая к себе зайца, и явно улавливает напряжение, хотя и старается не подавать вида. Маленькая. Слишком маленькая для всего этого.

— Даже если… — запинаюсь, потому что язык не поворачивается сказать “если она моя”. — Даже если так, ты не можешь просто ворваться сюда и требовать.

— Я ничего не требую, Юр, — Эля делает шаг вперёд. — Я пять лет справлялась сама. Пять лет я не просила ни копейки, ни помощи, ни участия. Ты жил своей жизнью. Я — своей.

— Ты меня этой жизни лишила.

— Нет, — её голос впервые дрожит. — Я тебя наказала. Тогда мне казалось, что это справедливо.

Вот оно, признание. Мелочное, эгоистичное, но честное.

— А сейчас? — спрашиваю я.

Она смотрит на Алису.

— А сейчас всё поменялось.

— В каком смысле поменялось?

— В прямом, — тихо отвечает Эля. — Я больше не могу быть для неё всем. И матерью, и отцом. Это несправедливо.

— Несправедливо? — у меня вырывается нервный смешок. — А пять лет было справедливо?

— Хватит цепляться к словам, — резко бросает она. — Теперь твоя очередь.е.

— Моя очередь… что?

— Быть родителем, Юр.

Я смотрю на неё, не понимая, к чему она ведёт. Внутри поднимается нехорошее предчувствие.

— Говори прямо.

Она сглатывает. Впервые за весь разговор отводит взгляд.

— У меня возникли обстоятельства. Серьёзные. Мне нужно на какое-то время уехать.

— Куда? — спрашиваю автоматически.

— Это не так важно.

— Для меня — важно.

— За границу, — выдыхает она. — По работе. И… не только.

Не только. Прекрасная формулировка.

— И что? — я уже знаю ответ, но всё равно спрашиваю.

Эля поднимает на меня глаза.

— Алиса останется с тобой. Я не прошу. Я ставлю тебя в известность. Ты её отец. Теперь твоя очередь нести ответственность.

— Ты с ума сошла, — медленно произношу я.

Земля уходит из-под ног — больше не праздная фраза для меня. По мере того, как Эля выкладывает всё больше информации, я буквально теряю опору. В ушах шумит, ладони холодеют, а комната будто становится меньше. Воздуха ощутимо не хватает.

То, с какой уверенностью она сообщает о том, что теперь забота об Алисе на Юре, не оставляет сомнений — она не блефует. Ни тени сомнения в голосе, ни паузы, ни попытки смягчить удар. Всё уже решено. За нас. Без нас. Но как можно бросить своего ребёнка чужому по факту человеку? То, что она когда-то встречалась с Юрой, не значит ровным счётом ничего.

Однако я не вмешиваюсь. Чувствую, что не время. И не место. Я эту женщину совсем не знаю. Беглого взгляда на неё хватило, чтобы понять — она непростая, мягко сказано. Взгляд прямой, цепкий. Движения уверенные. Ни капли растерянности. Она не выглядит матерью, которая вынуждена оставить ребёнка. Она выглядит человеком, который принял решение и не собирается его обсуждать.

— В общем, мне плевать, что ты обо мне думаешь, Юра. Называй меня как хочешь. Это не имеет никакого значения. Я сейчас принесу из машины вещи Алисы, документы.

Говорит так, будто передаёт курьера с посылкой. Не дожидаясь реакции, резко разворачивается и цокает каблуками к выходу. Дверь хлопает громко. В доме становится оглушительно тихо.

Я медленно выдыхаю. Сердце колотится где-то в горле.

Правильно я сделала, что ещё перед тем, как накрыть стол, свой подарок Юре спрятала. Маленькая коробочка лежит в ящике комода в спальне. Я даже ленточку выбирала тёплого кремового цвета. Вообще не в тему было бы дарить сегодня тест с двумя полосками. Слишком много перемен в один момент. Слишком много ударов по нервам.

Я представляю, как протягиваю ему коробку прямо сейчас. После слов “это твоя дочь” услышать ещё и “ты снова станешь папой”. Нет. Это было бы слишком. Думаю, ему стоит переварить одну новость, прежде чем узнавать о второй. И мне тоже.

Мы переглядываемся с Гараниным. В его взгляде растерянность, злость, шок — всё вперемешку. Он будто постарел за последние пятнадцать минут. Синхронно смотрим на Алису.

Та сидит на краешке дивана, болтает ногами, рассматривает рисунок на ковре. Пальцем водит по узору, словно обводит невидимые линии. Ни слёз, ни истерики. Ни одного вопроса: “Мама куда?”

Если не знать, какая вокруг неё сложилась ситуация, я бы подумала, что она в полном порядке. Спокойный ребёнок, воспитанный, тихий. Только слишком уж взрослый у неё взгляд.

Спустя пару минут Эля закатывает в гостиную огромный чемодан. Колёса глухо стучат по стыкам ламината, цепляются за край ковра. Чемодан действительно огромный, будто она отправляет Алису не на пару недель, а в новую жизнь. В руках у неё плотная папка с файлами.