Руки — в наручниках.

Но спина — прямая.

Глаза — не отводит.

Адвокат — женщина в очках, с голосом, как у поэта.

Она встаёт.

— Уважаемый суд, — говорит она. —

Марк Волков подаёт ходатайство о досрочном освобождении.

Не по статье.

Не по сроку.

А по человечности.

Прокурор фыркает.

— Судья, это абсурд.

Он не отбыл положенный срок.

У него — нарушения режима.

И… личные связи, запрещённые уставом.

— Да, — говорит адвокат. —

у него личные связи.

Он любит.

Его любят.

Он пишет.

Он чувствует.

Он помнит, как его целовали по утрам.

Он плачет, когда слышит её голос.

Он живёт, а не существует.

— Это не повод — бросает прокурор. —

это — нарушение

— А разве быть человеком — преступление? — спрашивает адвокат. —

Он не сбежал.

Он не напал.

Он не угрожал.

Он просто полюбил женщину, которую не мог видеть.

И она не отпустила его.

Она подаёт документы.

Но не характеристики.

Не протоколы.

Печать:

«Переписка между Марком Волковым и Анной Сергеевой»

«Видео: «Свидание в камере» (фрагмент, разрешённый к огласке)»

«Сбор подписей: 274 319 человек поддерживают досрочное освобождение»

«Фото: проекция на стене тюрьмы. Надпись: «Я с тобой»»

— Это — не доказательства, — говорит прокурор. —

это — подстрекательство.

— Нет, — говорит адвокат. —

это — доказательства того, что он исправился.

Не потому что боится наказания.

А потому что хочет быть достойным любви.

Пауза.

— Судья, — говорит она, —

вы требуете, чтобы он «исправился».

Но что значит исправиться?

Сломаться?

Замолчать?

Перестать чувствовать?

Или — начать любить, несмотря на всё?

Она смотрит на Марка.

— Он не просто выживал.

Он жил.

С любовью.

С памятью.

С надеждой.

Разве это не исправление?

Судья.

Женщина.

Седые волосы.

Глаза — как у матери.

Она берёт папку.

Читает.

Медленно.

Потом —

поднимает голову.

— Госпожа адвокат…

вы предлагаете мне принять любовь как основание для УДО?

— Да, судья.

Потому что это — самое сильное доказательство гуманности.

— Вы понимаете, что это может стать прецедентом?

— Именно это и нужно, — говорит адвокат. —

чтобы любовь больше не была преступлением.

Тишина.

— Вызывайте Анну Сергееву, — говорит судья.

Аня.

Входит.

Чёрное платье.

Телефон — в руке.

Не дрожит.

— Вы — родственник осуждённого? — спрашивает судья.

— Нет, — говорит Аня. —

я — та, которая не отпустила.

я — та, которая писала «я с тобой».

я — та, которая любила, когда его били.

я — та, которая сделала так, чтобы весь мир знал: он — человек.

Тишина.

— У вас есть что добавить?

— Да.

Она поднимает телефон.

— Это — голосовое сообщение, которое Марк прислал мне после свидания.

Я хочу, чтобы вы его услышали.

Она нажимает.

Голос Марка — тихий, хриплый, полный боли и света:

«Аня… я помню, как ты дрожала.

Как сказала: «не останавливайся».

Я не знал, что это — спасение.

Но теперь знаю:

ты — мой шанс быть живым.

Я не просил свободы.

Я просил тебя.

И если я выйду —

я не просто выйду на свободу.

Я выйду к тебе.

И больше —

никогда —

не остановлюсь.»

Тишина.

Длинная.

Глубокая.

Первая слеза — у судьи.

Вторая — у прокурора.

Третья — у охранника у двери.

Одна женщина в зале — шепчет:

— Я с тобой…

Ещё одна — повторяет:

— Я с тобой…

И —

весь зал —

шепчет:

— Я с тобой…

Судья снимает очки.

Вытирает глаза.

— Прошу всех выйти, — говорит она. —

я буду совещаться.

Через 40 минут.

Возвращается.

— Слушаю ходатайство о досрочном освобождении Марка Волкова, — говорит она. —