— Что? — спросила она.
— Что мы — больше, чем тюрьма.
Что любовь — не слабость.
Что тело — не предательство.
Что мы — уже не двое.
Мы — доказательство.
Она кивнула.
— И теперь, — сказала она, —
всё изменится.
Глава 35.«Запрещённое»
Они не наказывают за убийство.
Они не наказывают за побег.
Они наказывают за то, что ты улыбаешься после свидания.
За то, что ты не смотришь в пол.
За то, что ты вдруг стал живым.
Ты не имеешь права на прикосновение.
На стон.
На слёзы от счастья.
Ты — заключённый.
Ты — номер.
Ты — не имеешь права на любовь.
_________________________________
Он вышел из комнаты.
Не как после допроса.
Не как после изолятора.
Как после чего-то святого.
62 минуты.
Не 57.
Они не заметили.
Или — притворились.
Она.
Её губы.
Её тело.
Её «останься».
Её «я хочу тебя».
Её «я не боюсь».
Он шёл — и чувствовал себя впервые настоящим.
Не преступником.
Не врагом.
Не номером.
Мужчиной.
Человеком.
Тем, кого хотят.
Коридор.
Тишина.
Свет — тусклый.
Он не заметил, как два охранника вышли из тени.
— Марк, — сказал один. —
кабинет.
— Почему? — спросил он. —
Я прошёл досмотр.
Я вернулся — как положено.
— У нас — новые правила, — сказал второй.
Он пошёл.
Не сопротивлялся.
Знал: если начать — будет хуже.
Кабинет.
Маленький.
Стол.
Камера в углу.
Дверь — закрылась.
— Раздеться, — сказал старший.
— Зачем?
— Нарушение статьи 45. Пункт 7.
Запрещённые интимные контакты с посетителем.
— У вас нет доказательств, — сказал он.
— У нас — твоя улыбка, — сказал тот. —
У нас — твой взгляд.
У нас — следы на шее.
И — её запах на тебе.
Он молчал.
— Ты думаешь, мы не видим?
Ты думаешь, мы не знаем, как это выглядит — после?
Когда ты не ломаешься,
когда ты не смотришь в пол,
когда ты идёшь, как свободный?
— Я был с женщиной, — сказал он. —
Это — не преступление.
— Для тебя — преступление, — сказал старший. —
Ты — заключённый.
Ты — не имеешь права на прикосновение.
На ласку.
На секс.
На любовь.
— Я не просил разрешения, — сказал он. —
Я просто…
был с ней.
— А теперь ты будешь с нами, — сказал один.
Они сняли его.
До белья.
— Повернись, — сказал старший.
Он повернулся.
Удар — в почки.
Он упал.
— Это — за прикосновение, — сказал тот.
Удар — в рёбра.
— Это — за поцелуй.
Удар — в лицо.
— Это — за стон.
Он лежал.
Кровь — из носа.
Глаз — заплыл.
Рёбра — хрустнули.
— А это — за то, что ты посмел быть счастливым, — сказал старший.
Они били.
Долго.
Не до потери сознания.
До предела.
До крика.
До мольбы.
Потом — остановились.
— Ты помнишь, как её зовут? — спросил один.
— Да, — прошептал он.
— А как она пахнет?
— Да.
— А как она кончала?
Он молчал.
— Ответь, — сказал старший.
— …как весна, — прошептал он. —
…как дождь…
…как свобода.
Удар.
Сапогом.
В живот.
— Забудь, — сказал тот. —
Забудь её лицо.
Забудь её тело.
Забудь, как она шептала.
Иначе — будем делать это каждый день.
Он лежал.
Дышал.
С трудом.
— Вы…
не можете…
стереть…
то, что было, — прошептал он.
— А мы и не будем, — сказал старший. —
Мы просто будем напоминать, кто ты.
Ты — номер.
Ты — пепел.
Ты — не имеешь права на память.
Они ушли.
Дверь — захлопнулась.
Он остался.
На полу.
В крови.
В темноте.
Медленно.
