— Они стараются.

Матильда серьёзно кивнула.

— Это уже немало.

Рено, стоявший рядом, перевёл взгляд на дочь.

— Кто тебя научил так говорить?

— Бабушка Беатриса, — без тени сомнения ответила девочка.

Из горницы донеслось сухое:

— Неправда. Я просто говорю громко, а вы запоминаете всё лишнее.

И весь дом расхохотался.

Лето пришло быстро.

Не плавно. Не нежно.

Однажды утром они просто вышли во двор и увидели, что трава уже стоит густая, зелёная, яркая, а под стеной дома цветёт дикая мята, которую ещё недавно никто не замечал. Бочки больше не ловили талую воду — теперь в них собирался дождь. Окна распахивали настежь. Под навесом работали в закатанных рукавах. На тропе к нижнему двору стало сухо. И запахи изменились: меньше дыма, больше травы, кожи, горячего дерева и солнца.

Дом окончательно ожил.

Под навесом теперь висели уже не только перчатки и кошели, но и первые короткие дорожные жакеты, тонкие женские жилеты на меховой подкладке, мужские ножны из мягкой, но крепкой кожи, поясные сумки, детские капюшоны. Они не делали много. Не могли. И не пытались. Каждая вещь шла через руки, через взгляд, через упрямство. За ними теперь ездили специально. Не толпой. Не криком ярмарки. Точно. По рекомендации.

Анна именно так и хотела.

Эксклюзив. Не лавка на каждом углу.

Когда во двор въезжал новый заказчик, Жеро всегда первым делом расправлял плечи и ходил с таким видом, будто лично изобрёл весь этот достаток. Алис уже умела без подсказки различать, кто приехал “просто посмотреть”, а кто — платить. Мартен больше не ворчал на каждую новую идею и сам однажды предложил сделать для дорогих заказов клеймо дома — маленький знак на подкладке.

Рено работал рядом с ней. Не как хозяин над душой, а как равный. И это было самым сильным доказательством того, кем она стала здесь.

По вечерам они иногда сидели на крыльце вдвоём, глядя, как над горами густеет синий летний сумрак. Матильда спала в доме, уткнувшись в Лиз. Из горницы доносился голос Беатрисы, которая по привычке бранила Жеро за всё сразу, даже если тот был виноват только в половине. И Анна в такие минуты думала, что никогда не знала такого простого счастья.

Не лёгкого.

Не безоблачного.

Настоящего.

Однажды, в один из таких вечеров, когда весь двор пах тёплым сеном и кожей, Рено вдруг спросил:

— Ты замечала, что мать стала с тобой мягче?

Анна тихо фыркнула.

— Если это мягкость, то я боюсь представить, какой она была до моего приезда.

— Хуже.

— Я заметила.

— Нет. Не заметила.

Он обнял её одной рукой, притягивая ближе.

— Когда ты только приехала, она смотрела на тебя так, будто заранее примеряла, сколько дров уйдёт на твою глупость.

— А теперь?

— А теперь она вчера спорила с Гуго, потому что тот назвал тебя “хитрой бабой” вместо “умной”.

Анна повернулась к нему всем телом.

— Ты сейчас врёшь.

— Нет.

— Она правда за меня спорила?

— Почти подралась.

Анна несколько секунд молчала. Потом тихо засмеялась и уткнулась лицом ему в плечо.

— Господи. Я растрогана до слёз.

— Не надо. Мать этого не любит.

— Я тоже. Но, кажется, уже поздно.

Он поцеловал её в макушку.

— Поздно, — согласился он.

Осень пришла густая, золотисто-ржавая, с запахом яблок, дыма, сырой коры и земли.

И вместе с ней пришло ещё одно знание.

Анна поняла это не сразу.

Сначала — слабость по утрам. Потом — странная тошнота от запаха сырой овчины, которую она прежде переносила спокойно. Потом — желание спать днём. Потом — задержка.

Она сидела тогда на краю кровати, держа в руках собственный пояс, и смотрела в окно на мокрый двор так, будто там должен был быть написан ответ.

Рено вошёл без стука — как всегда — и сразу остановился.

— Что?

Анна подняла голову.

— Я… думаю.

— Опять?

— На этот раз по делу.

Он подошёл ближе.

Сел рядом.

Посмотрел ей в лицо.

И вдруг его взгляд изменился ещё до слов.

— Ты уверена?

Она медленно кивнула.

— Почти.

Пауза.

Потом он взял её руку.

Очень осторожно.

Будто боялся спугнуть.

— Почти — это уже много, — сказал он тихо.

Анна нервно засмеялась.

— Я, кажется, впервые в жизни не знаю, радоваться мне или ругаться.

— Сначала можешь ругаться. Потом порадуешься.

— Очень мужской подход.

— Практичный.

Она уставилась на него.

— Ты это сейчас у меня украл?

— Всё лучшее — от жены.

И вот тогда она всё-таки рассмеялась по-настоящему. С облегчением. С дрожью. И только потом, уже через смех, почувствовала, как глаза щиплет.

Рено притянул её к себе.

Без слов.

Просто крепко.

И в этой тишине она поняла: да. Что бы ни было дальше — оно уже не страшно.

Когда Беатриса узнала, она сначала молчала так долго, что Анна успела мысленно выстроить целую речь о праве женщин на собственное тело, дом и ошибки. Потом свекровь встала, подошла ближе, положила ладонь ей на живот — коротко, почти деловито — и сказала: