Этьен поставил ложку.

— Я приехал посмотреть, — сказал он прямо. — Своими глазами.

Анна кивнула.

— И?

Он молчал долго.

Потом, к её удивлению, ответил тоже прямо:

— И мне стыдно.

Тишина в горнице стала такой, что слышно было, как у очага лопнула смоляная полешка.

Жеро замер. Алис подняла глаза. Даже Беатриса ничего не сказала сразу.

Анна почувствовала, как у неё внутри что-то шевельнулось.

Не жалость.

Не прощение.

Но что-то человеческое.

Потому что такого ответа она не ждала.

Агнесса медленно закрыла глаза, словно эти слова ударили и по ней тоже.

Этьен смотрел на дочь.

— Не за то, что выдал тебя замуж. Это было бы всё равно. За другое. За то, что я смотрел на тебя — и видел только беду, которую надо пристроить. А надо было раньше понять, что ты просто… не там росла.

Анна не сразу нашла голос.

— Поздно для мудрости, отец.

— Поздно, — согласился он. — Но не поздно признать.

Беатриса сухо сказала:

— Вот и признали. Теперь хоть суп не остывает зря.

Это спасло момент от слёз. И Анна была ей за это благодарна.

После еды Беатриса сама повела Агнессу по дому.

Не как хозяйка, хвастающаяся. Как женщина, которая показывает другой женщине, что дом теперь держится иначе. Анна слышала их голоса из горницы, пока Этьен разговаривал с Рено о дороге, соли, ярмарке и заказах.

Агнесса вернулась иной.

Не мягкой. Не тёплой. Но иной.

На её лице ещё держалась привычная сдержанность, но в глазах уже не было той ледяной уверенности в собственном праве судить.

— Это всё ты сделала? — спросила она у дочери, окинув взглядом мастерскую у навеса.

Анна стояла как раз там, где любила больше всего — у стола, под хорошим светом. На столе лежал почти готовый женский жакет из мягкой тёмной кожи с тонкой синей подкладкой, заказ для супруги того самого аристократа, что первым оценил их работу.

— Не всё, — ответила Анна. — Но многое.

Агнесса подошла ближе. Осторожно коснулась пальцами шва.

— Ровно, — сказала она почти шёпотом.

Анна невольно улыбнулась.

— Это и есть моя профессия.

Мать подняла глаза.

— Ты всегда это умела?

— Нет. Но всегда умела работать. Просто никто не догадался дать мне дело по рукам, а не позор по лицу.

Агнесса отвела взгляд.

И в этом движении было больше признания, чем в словах.

Беатриса стояла чуть в стороне, скрестив руки.

— Я, когда увидела её после реки, решила, что Господь подменил мне невестку, — сказала она. — Теперь думаю, что Господь просто наконец-то привёл её в чувство.

— Вы говорите о моей дочери так, будто сами её родили, — сухо заметила Агнесса.

— Нет, — ответила Беатриса. — Родили вы. А вот человеком в доме она уже стала здесь.

Две женщины долго смотрели друг на друга.

Потом Агнесса неожиданно сказала:

— Спасибо.

Анна даже выпрямилась.

Беатриса моргнула один раз.

— Не преувеличивайте, — сказала она. — Я из неё святую не делала. У меня на это ни времени, ни желания.

— И всё же, — тихо повторила Агнесса.

Беатриса вскинула подбородок.

— Ладно. Принято. Но второй раз не повторяйте, а то я решу, что мы подружились.

Анна зажала губы.

Но Алис за спиной не выдержала и прыснула.

Этьен же удивил её ещё сильнее.

Прежде чем уехать, он попросил Рено показать нижний двор и мастерскую. Не из праздного любопытства. Как человек, который начинает понимать цену не на словах.

Они ушли вдвоём. Вернулись через час.

Отец выглядел уставшим, испачканным в грязи по сапоги и неожиданно — довольным.

— Хорошо устроено, — сказал он, глядя на Анну уже совсем иначе. — Не богато. Но с умом.

— Это комплимент? — спросила она.

— Это редкость, — ответил он.

Потом помялся, что для Этьена Даммара вообще было почти подвигом.

— Если тебе нужна будет тонкая кожа… я могу прислать. Не как отцу. Как делу.

Анна замерла.

Рено перевёл взгляд с неё на тестя.

Беатриса, услышав это, даже не стала скрывать интереса.

— Хорошую? — спросила она сразу.

— Хорошую, — ответил Этьен.

— Не дешёвую.

— Конечно.

— Тогда присылайте.

Он усмехнулся краем рта.

— А вы, госпожа Беатриса, и правда страшная женщина.

— Потому и дом стоит.

Анна смотрела на отца.

И вдруг ясно поняла: это и есть примирение. Не слёзы. Не объятия. Не “прости меня, дочка”. А предложение дела. Признание через то, что он умеет лучше всего — через товар, дорогу, выгоду.

Для него это было почти как сказать “я горжусь”.

И этого было достаточно.

Они уехали к вечеру.

Не быстро. Не радостно. Но уже без того камня, с которым приехали.

Матильда, стоя у окна, шёпотом спросила:

— Это были твои отец и мать?

Анна кивнула.

— И они теперь хорошие?

Анна подумала.

Потом ответила честно: