Не мягче.

Но глубже, чем сгоряча.

— Это умно, — нехотя сказала она.

— Я стараюсь.

— Ненавижу, когда ты прав.

— Неправда.

— Иногда.

Он тихо усмехнулся.

Потом, не отпуская её, прижал к стене. Не грубо. Но так, что спорить стало труднее. И поцеловал — без спешки, без той первой остроты, которая была у них в ночь возвращения. И именно поэтому поцелуй оказался ещё сильнее. В нём уже была привычка. Право. Узнавание.

Анна ответила сразу.

Руки сами легли ему на плечи. Он целовал её так, словно знал теперь и её рот, и дыхание, и то, как она сдерживается даже в этом — только чтобы не дать ему удовольствия видеть, как сильно он действует на неё. И именно эта её сдержанность, как уже поняла Анна, сводила его с ума сильнее любой покорности.

Он отстранился на мгновение.

— Пойдём.

Она выдохнула:

— У тебя вечный ответ на всё?

— Нет. Только на главное.

Она уже хотела сказать колкость, но вместо этого просто пошла за ним.

На этот раз в его комнате было теплее. Может, из-за очага. Может, потому, что теперь для неё это место уже не было чужим. Плащ висел на том же крюке. На столе лежали бумаги, нож, ремень. На сундуке — снятая днём куртка их работы. На кровати — тяжёлое одеяло и та самая взрослая, спокойная память о прошлой ночи, которая встретила её не неловкостью, а ожиданием.

Рено закрыл дверь и, не тратя времени на слова, развязал у неё платок.

— Ты всё ещё злая, — сказал он, снимая с неё накидку.

— Я же говорила.

— Хорошо.

— Что хорошего?

— Ты живая.

Он сказал это так просто, что она замолчала. А он уже целовал её шею, ключицу, медленно спуская руки по спине. И в этом было не столько желание, сколько какое-то почти мужское упрямство — удержать её, снять с неё этот день, эту злость, эту напряжённость, в которой она жила с полудня.

Анна и не заметила, как сама начала гладить его по волосам, по плечам, по линии спины. Он был тёплый, сильный, настоящий — и в его объятиях всё лишнее, всё постороннее на время переставало иметь значение. Даже Изабель наверху.

— О чём думаешь? — тихо спросил он, чувствуя, что она на секунду отвлеклась.

— О том, что если твоя бывшая любовница услышит нас, это будет хороший урок.

Он коротко рассмеялся ей в шею.

— Ты безжалостна.

— Я практична.

— Опять.

— Всегда.

Он уложил её на постель осторожнее, чем в прошлый раз. И от этой осторожности у Анны вдруг сжалось сердце сильнее, чем от самых жадных прикосновений. Потому что желание она уже знала. А вот эту неожиданную нежность — нет. И именно она была опаснее всего.

Он заметил.

Конечно заметил.

— Что? — тихо спросил он, склонившись над ней.

Анна качнула головой.

— Ничего.

— Не лги.

— Ты стал… мягче.

Он замер на долю секунды.

Потом провёл пальцем по её щеке.

— Только с тобой.

Ответ прозвучал так, что у неё перехватило дыхание. И все слова, которые можно было бы сказать язвительно, умно или с защитой, вдруг показались пустыми.

Она просто потянулась к нему сама.

Эта ночь была другой.

Не более страстной. Не более долгой. Но глубже. Уже не столкновение двух сильных людей, которым слишком тесно в одном воздухе. А близость, в которой они наконец позволили себе не только хотеть, но и беречь.

Позже, уже лежа у него под рукой, Анна слушала, как он дышит, как потрескивают угли за стенкой очага, как в старом доме шевелится ночная тишина. И впервые за долгое время не думала ни о деле, ни о коже, ни о продажах, ни о чужой женщине под их крышей.

Просто лежала.

И это было новым покоем.

Рено шевельнулся рядом, коснулся губами её виска.

— Завтра будет шумно.

— Я знаю.

— Не лезь первой.

Она повернула голову.

— Это сейчас был приказ?

— Просьба.

— Подозрительно разумная.

— Я умею.

— Иногда.

Он усмехнулся.

Потом добавил уже серьёзнее:

— Мне важно, чтобы она услышала отказ от меня. Не от тебя. Не от матери. От меня.

Анна долго смотрела в потолок.

— Хорошо.

— Ты согласна?

— Да. Но если она полезет ко мне, я не обещаю христианского терпения.

— И не надо.

После этого они замолчали. Но молчание было полным, не пустым. И Анна, засыпая, уже знала: утро будет тяжёлым. Но теперь у неё было то, чего не было раньше.

Не только дом.

Не только работа.

Не только право на место.

У неё был он.

А это меняло всё.

Глава 14

Весна в Монревеле началась не подснежниками и не пением птиц.

Она началась с воды, света и работы.

С крыши длинного дома теперь не просто текло — вода шла туда, куда её направили. С тёмных досок, ещё пахнущих старой смолой и мокрым деревом, она стекала по широкому жёлобу в две большие бочки у стены. Под навесом уже не было прежней путаницы из ящиков, верёвок и шкур, сваленных так, будто дом жил не людьми, а бурей. Всё висело, лежало и стояло по местам. У входа в мастерскую положили дощатый настил, и сапоги больше не месили грязь до самого порога. На жердях сушились шкуры, между ними оставили просветы, и ветер теперь работал на людей, а не против них. Даже двор стал выглядеть иначе: не богаче, нет, но собраннее. Упрямее. Так, словно сам дом выпрямил спину и решил, что больше не будет делать вид, будто ему всё равно.