Вот здесь палец.

Здесь сгиб.

Здесь оставить чуть больше.

Шов увести.

Не так грубо.

Не топорно.

Она взяла нож.

И в комнате стало очень тихо.

Даже огонь трещал осторожнее.

Анна резала медленно, но уверенно. Руки будто вспоминали не движение — музыку движения. Поворот запястья. Давление. Плавный край. Потом — примерка на деревянную форму. Потом — шов. Потом ещё.

Алис подалась вперёд.

Жеро перестал улыбаться.

Мартен следил как охотник за зверем, который неожиданно вышел на свет.

Беатриса стояла прямо. Не моргая.

Анна не смотрела на них.

Она смотрела на кожу.

Потому что только так могла не спугнуть то странное, глубокое ощущение, которое накатывало на неё каждый раз, когда пальцы занимались правильным делом. Словно она не шила заново, а возвращала себе то, что давно умела.

Когда первая маленькая рукавица была готова — ещё без пары, без украшений, просто вещь, — в комнате всё ещё стояла тишина.

Анна положила её на стол.

Рядом с деревянной формой.

Рядом с куском кожи.

И только теперь поняла, как сильно у неё бьётся сердце.

Жеро первым подошёл ближе.

Взял рукавицу.

Пощупал.

Вывернул шов.

Потом покосился на неё.

— Господи, — сказал он очень серьёзно. — Так она и правда не только языком работает.

Алис тут же шлёпнула его тряпкой по плечу.

— Дурак.

Но сказала это с таким восхищением, что Жеро только расплылся в улыбке.

Мартен взял рукавицу у него из рук. Посмотрел дольше. Провёл пальцем по шву.

— Тёплая будет, — сказал он. — И сидит лучше.

Беатриса подошла последней.

Взяла вещь.

Подержала в ладони.

И Анне вдруг стало почти больно от ожидания.

Не потому, что она хотела похвалы.

Потому что слишком многое сейчас висело на этом молчании.

Наконец Беатриса подняла глаза.

— Завтра сделаешь пару.

Анна моргнула.

— Это всё?

— Нет. — Беатриса положила рукавицу обратно. — Если вторая будет такой же, как первая, мы попробуем ещё. И если это не случайность, то, возможно, ты наконец начнёшь приносить в дом не только споры, но и прибыль.

Жеро хохотнул. Алис тут же шикнула на него.

Анна же почувствовала, как у неё по телу разливается не тепло — жаркая, живая, почти девчоночья радость.

Не хвалите, значит. Хорошо.

Но попробуем ещё.

А это в устах Беатрисы де Монревель почти как благословение.

Она уже хотела что-то ответить — наверняка колкое, чтобы скрыть слишком явное удовлетворение, — но тут у двери горницы послышался стук сапог, и в дом вошёл мальчишка из нижнего двора. Щёки красные от ветра, волосы мокрые, в руке — палка, а на лице тот особенный вид, который бывает у людей, принесших новость раньше собственного дыхания.

— Госпожа! — выпалил он, глядя на Беатрису. — С перевала видели людей! Едут от южной дороги! Говорят, через день, если не занесёт, будут здесь!

В горнице как будто сразу стало теснее.

Беатриса выпрямилась.

Мартен поднял голову.

Жеро тихо свистнул.

А Матильда, сидевшая тихо у стены с куклой, вдруг так резко сжала пальцы на её тряпичном платье, что побелели костяшки.

Анна почувствовала, как где-то под сердцем что-то сжалось и тут же горячо разжалось.

Через день.

Если не занесёт.

Будут здесь.

И весь дом — стены, подушки, кожа, ребёнок, запах дыма, смолы и можжевельника — вдруг словно выпрямился вместе с ней навстречу тому, кто должен был это увидеть.

Глава 9

Снег пришёл ночью.

Не бурей, не метелью — тихо, упрямо, как всё в этих горах. Утром двор был белый, ровный, будто его заново выровняли под линейку, и только чёрные следы сапог у сарая да у навеса показывали, что жизнь здесь не останавливается ни ради красоты, ни ради чьих-то удобств.

Анна стояла у окна в горнице и смотрела.

Свет был холодный, но ясный. Дым из трубы поднимался ровно. Крыша лежала под снегом тяжело, но уверенно. Под навесом темнели шкуры. И всё это — дом, двор, люди — выглядело иначе.

Не чужим.

Своим.

Она провела пальцами по оконной раме, по грубой древесине, по шероховатости, которая уже перестала казаться ей недостатком.

И вдруг поймала себя на том, что думает не о том, как здесь выжить.

А о том, как здесь жить.

— Госпожа, вы опять разговариваете с домом? — раздался за спиной голос Жеро.

Анна даже не обернулась.

— Нет. Я пытаюсь понять, почему он до сих пор стоит, несмотря на вас.

— Мы его любим.

— Вы его мучаете.

— Это одно и то же.

Она усмехнулась.

— Тогда неудивительно, что он скрипит.

Жеро хмыкнул, прошёл мимо и с грохотом поставил у стены ящик.

— Сегодня они могут уже спуститься ниже, — сказал он. — Если дорогу не заметёт.

Анна медленно обернулась.

— Ты это уже третий раз говоришь.