Она соскочила с телеги прежде, чем отец успел схватить её снова, и, путаясь в подоле, бросилась вниз по склону, туда, где дорога делала поворот к реке. Под ногами скользили камни и мокрая трава. Плащ цеплялся за кусты. За спиной кто-то закричал — мать, возница, может быть, даже отец, но Анна уже не слушала. Она бежала, ничего толком не видя перед собой, только с одной яркой, дурной мыслью: не туда. Куда угодно, только не туда.

Ветер ударил в лицо сильнее. Снизу ревела вода. Дорога сузилась, слева вырос серый валун, справа обрывался склон. Река неслась внизу, вспененная, злая, холодная. Анна остановилась на мгновение, хватая ртом воздух. Башмаки разъехались в грязи. За спиной послышались быстрые тяжёлые шаги — отец или слуга.

— Анна! — рявкнул Этьен. — Стой!

Она обернулась через плечо и увидела его в нескольких шагах, бледного от ярости. За ним, подбирая юбки, спускалась мать. Ещё выше топтались двое слуг. Всё происходило нелепо, некрасиво, по-скотски. Вот так её и будут тащить дальше — за руку, за волосы, за шиворот, как упирающуюся козу.

Эта мысль и добила её.

— Не пойду! — крикнула Анна, сама не слыша собственного голоса за ревом воды. — Слышишь? Не пойду!

Она шагнула назад — резко, зло, наудачу, будто сам воздух должен был поддержать её упрямство.

Под пяткой оказался не камень, а мокрый мох.

Мир вдруг ушёл из-под ног.

Сначала был короткий, оглушающий миг пустоты, когда тело ещё не поняло, что падает. Потом — удар о ледяную воду, такой страшный, что из груди вышибло и воздух, и крик. Холод вонзился сразу везде: в спину, в шею, под рёбра, в рот, в уши, в глаза. Анна захлебнулась, рванулась вверх, не понимая, где верх и есть ли он вообще. Плащ намок и потянул вниз. Подол опутал ноги. Волосы, тяжёлые и грязные, прилипли к лицу. Вода тащила, крутила, била о камни.

Она барахталась вслепую, в дикой животной панике. Пальцы скребли по чему-то скользкому, не находили опоры. В рот лилась ледяная горечь. В ушах стоял гул, будто рядом звонили все колокола сразу. На миг сквозь пену мелькнуло небо — белёсое, далёкое — и тут же исчезло под чёрной водой.

Анна никогда не умела плавать. Вода пугала её с детства: глубиной, холодом, тем, как тихо и безжалостно она принимает крик. Теперь страх стал телом. Река вошла в неё целиком, забрала дыхание, силу, мысли. Осталось только одно: нет, нет, нет, не хочу, не так, не здесь…

Кто-то схватил её за ворот.

Потом — за волосы.

Боль прострелила кожу головы, резкая, спасительная. Анну рванули вверх, ударили плечом о камень, снова потащили. Она кашляла, захлёбываясь, ничего не видела. Мир был из воды, боли и чужих голосов.

— Держи! — За руку её! — Осторожнее, Господи помилуй… — Тащи к берегу!

Её выволокли на гальку. Тело било крупной дрожью так, что зубы стучали сами по себе. Плащ был тяжёл как мёртвый зверь. Кто-то перевернул её на бок, надавил между лопатками. Изо рта хлынула вода вперемешку с желчью. Анна закашлялась так, будто горло разрывали изнутри.

— Дышит, — сказал мужской голос. — Дышит.

Её трясли, звали по имени, ругались, крестились. Она слышала всё будто издалека, сквозь ватный гул.

Потом стало темно.

А потом — слишком светло.

Сначала она почувствовала запах. Дым. Мокрая шерсть. Смола. Чей-то пот. Ещё — холодную ткань под щекой и острую боль в виске. Где-то рядом скрипели половицы или колёса — нет, не колёса. Дерево. Дом? Сарай? Она лежала на чём-то жёстком. На лавке? На полу? Мир медленно собирался из отдельных кусков и никак не хотел складываться.

Анна открыла глаза.

Над ней был тёмный потолок из деревянных балок, между которыми торчал мох. Из щели у стены тянуло белым светом. У самого лица колыхался огонь — не свеча, слишком рыжий, слишком живой. Очаг. Голоса слышались низкие, чужие. Один женский. Два мужских. Кто-то сказал что-то быстро, на местном наречии, и Анна почему-то не сразу поняла смысл слов, хотя должна была понять.

Она моргнула.

Над ней склонилась незнакомая женщина с вытянутым, строгим лицом. На её голове был тёмный плат, ворот плаща подбит мехом. Женщина смотрела не с материнской тревогой и не со служаночьим испугом — внимательно, цепко, почти настороженно. Позади неё маячили двое мужчин в грубой охотничьей одежде. Один держал в руках её мокрый чепец. Другой — деревянную кружку.

Анна перевела взгляд на собственные руки.

Маленькие. Побелевшие от холода. С посиневшими ногтями. На запястье — красная царапина, которой она не помнила.

Что-то было не так.

Не просто не так — страшно, неправильно, чуждо.

Она резко села, задыхаясь, и увидела вокруг не комнату в отцовском доме, не телегу, не мать, не серый склон над рекой, а низкое помещение с дымным светом, шкурами на стене, железным котлом у огня и незнакомыми лицами, которые смотрели на неё так, будто ждали не слов, а чуда или новой беды.

Анна уставилась на них в немом, ледяном ужасе.

И не поняла, где находится.

Глава 2

2026 год

— Нет, мама, если ты ещё раз скажешь слово «химия», я сама тебя в этот порошок заверну и постираю.

Анна, не поднимая головы, прикусила нитку зубами и резко потянула, отрывая её от кожи. Шов лёг ровно, плотно, как она и хотела. Тонкая полоска тёмно-коньячного меха легла вдоль края мягкой кожаной варежки, и вещь сразу стала выглядеть так, будто её купили не на ярмарке мастеров под дождём, а в дорогом шоуруме, где продавщицы смотрят на тебя с лицом «вы вообще можете себе это позволить?».

— Я не говорю «химия», я говорю — яд, — спокойно ответила женщина у окна и, не оборачиваясь, стряхнула в чашку горсть сушёной мяты. — Ты вообще понимаешь, чем ты дышишь? Чем ты мажешься? Чем моешься?

— Я понимаю, что у меня есть клиентка, которой надо спасти белую дублёнку после вина, мандаринов, двух детей и одного развода, — Анна подцепила ножничками край шва и откинулась на спинку стула. — И если я начну мыть кожу твоим настоем из коры, сена и святого духа, меня потом же этой дублёнкой и задушат.

— Ты смеёшься, а потом будешь болеть печенью.

— Мама, я не нюхаю растворитель ложкой.

— Пока не нюхаешь.

Анна закатила глаза и подняла голову. За окном стоял конец апреля — не тот ласковый, открытка-цветочки, а тот, который вечно в грязи, с холодным ветром и неожиданным солнцем. Во дворе старого дома дрожали от сквозняка пластиковые бутылки, надетые на молодую рассаду. У крыльца темнели ящики с землёй, моток поливочного шланга лежал, как усталая змея, а у сарая стояли две огромные бочки, одна с дождевой водой, вторая — с каким-то травяным настоем, который свекровь гордо называла «живым удобрением», а Анна — «ферментированной пыткой для носа».