Она выпрямилась, сунула мешочек под мышку и вышла на улицу. Илья стоял у дома с соседом и палкой чертил на земле линию.

— Если вести отсюда, — говорил он, — зимой может подмораживать.

— Тогда глубже, — сказала Анна прежде, чем успела подумать.

Оба мужчины обернулись.

— Глубже? — переспросил сосед.

— Ну да. И короб сверху. Деревянный. И если ещё утеплить… — она замолчала, потому что фраза сама выросла в голове уже почти законченной. — Ну… чем-нибудь сухим. Опилками, например. Или… — Она нахмурилась, пытаясь поймать мысль. — Или не опилками. Мхом, наверное, тоже можно. Сухим.

Илья удивлённо посмотрел на неё.

— Откуда ты это знаешь?

— В интернете читала, — быстро ответила она и сама услышала, как глупо это звучит. Конечно, читала. Что только не читаешь, когда однажды начинается ремонт, а потом уже не можешь остановиться.

Но странность всё равно осталась. Небольшая, колючая, как застрявшая под кожей заноза.

После обеда они поехали в строительный магазин и на рынок. Анна выбирала смолу, вертела в руках пучки сушёной лаванды, торговалась за грубую шерсть на набивку, покупала банку воска, мешок земли, лук-севок и пакетик семян, хотя свекровь сказала, что они не взойдут, потому что «не климат». На обратной дороге заехали к старому мосту через речку, потому что Илья хотел показать, где можно взять ещё пару хороших досок у знакомого.

Речка была небольшая, но быстрая после дождей. Вода шла мутная, коричневатая, с белой пеной у камней. У берега стояли голые кусты, трава ещё только пробивалась, воздух был резкий, холодный, пахнущий водой и сырой корой.

— Красиво, — сказала Анна, выходя из машины.

— Холодно, — отозвался Илья.

— Тоже красиво.

Они пошли по влажной тропе вдоль берега. Под ногами чавкала земля. Над водой свисали ветки. Где-то наверху по дороге проехал трактор, и звук разнёсся между склонами глухо, тяжело.

Анна остановилась, глядя на воду.

Странное чувство накрыло так внезапно, что ей пришлось сделать вдох поглубже. Будто она уже видела этот берег. Не этот — и этот. Не сейчас — и когда-то. Те же мокрые камни. Тот же холод. Та же вода, слишком быстрая, слишком живая. Сердце на секунду сжалось без причины.

— Ань? — Илья коснулся её локтя. — Ты чего?

— Не знаю…

Она действительно не знала. Воздух вдруг стал слишком острым. Запах воды — слишком сильным. В голове мелькнуло что-то рваное: мокрые волосы на лице, чужой крик, грубая шерсть, дым, резкий женский голос: «Потерпи, к вечеру будешь дома, там хоть отмоешься». Отмоешься. От тела. От души. От чего-то ещё.

Анна моргнула и отступила на шаг.

— Всё нормально, — сказала она быстро. — Голова чуть кружится.

— Ты ела мало, — немедленно отозвалась свекровь, которая как раз вылезала из машины с пакетом. — Я же говорила, не надо на кофе жить.

— Мама, я не на кофе живу.

— На язве и упрямстве.

— Это калорийно.

Свекровь хотела ответить, но Анна уже не слышала. Шум воды вдруг стал громче, ближе. Мир качнулся, как будто она стояла не на земле, а на плохо закреплённой доске. В висках стукнуло. Перед глазами на миг потемнело, потом вспыхнуло слишком ярко.

Илья успел подхватить её за плечи.

— Аня!

Она открыла рот, собираясь сказать, что всё в порядке, просто душно, просто устала, просто надо сесть, — и не сказала ничего.

В лицо ударил ледяной воздух.

Потом — вода.

Нет, не вода. Память о воде. Или сон. Или ужас, надетый на реальность. Её как будто рвануло сквозь что-то холодное, мокрое, темное. На секунду исчезли и Илья, и весенний берег, и машина, и свекровь с пакетом лаванды. Остался только рев, ледяная боль и чужое тело, дрожащее от холода.

Анна зажмурилась.

А когда открыла глаза, увидела не серое апрельское небо и не знакомое лицо мужа.

Над ней склонилась незнакомая женщина в тёмном плате. За её плечом маячили деревянные балки, шкура на стене, дымный рыжий свет. Пахло мокрой шерстью, смолой, потом и чем-то ещё — тяжёлым, звериным, старым.

Анна судорожно вдохнула и дёрнулась, пытаясь отодвинуться.

От неё пахло.

Господи, как от неё пахло.

Мокрой грязной шерстью, рекой, чужим телом, старым потом, дымом. Под щекой была грубая ткань. Волосы прилипли к лицу липкими, тяжёлыми прядями. Во рту стоял металлический привкус. И этот запах, этот ужасный запах был так близко, будто сидел у неё прямо под кожей.

— Тише, — сказал мужской голос, незнакомый, глухой. — Очнулась.

— Потерпите ещё, госпожа, — буркнул кто-то другой. — К вечеру уже будете дома. Если так не любите вонь, там вас хоть отмоют.

Отмоют.

Слово ударило куда-то глубже кожи.

Анна моргнула, ничего не понимая. Хотела спросить, где Илья, где машина, где свекровь, почему так пахнет дымом и сырой шкурой, почему эти люди говорят с ней, как с кем-то другим, — но язык будто не послушался. В груди поднялась холодная, бессвязная паника.

Она медленно подняла руку, увидела тонкие, посиневшие от холода пальцы, мокрый рукав, чужую ткань, и в полном, оглушённом смятении уставилась на людей вокруг.

Словно не понимая, что вдруг произошло.

Словно что-то внутри неё сдвинулось — и мир вместе с ним.

Глава 3

1127 год, Савойские Альпы, дом Монревелей

Первым, что Анна поняла, было не то, что вокруг чужие люди. И даже не то, что она лежит в незнакомом доме на жёсткой лавке, под тяжёлым серым одеялом, от которого пахнет старой овчиной и дымом.

Первым она поняла, что её сейчас вывернет.

Запах ударил так сильно, что на глазах выступили слёзы. Мокрая шерсть. Кислый человеческий пот. Старое дерево, годами напитанное дымом. Влажная шкура, сохнущая где-то совсем близко. Капли речной воды в её волосах. Что-то прелое, застрявшее между досками пола. И поверх всего — жирный запах варева, кипящего в котле у очага. Не еда даже, а тёплый тяжёлый пар, в котором жили лук, звериный жир и что-то травяное, горькое.