Он усмехнулся.

— И живём.

Она не ответила.

Потому что это уже было понятно.

Глава 13.

Весна пришла в горы не цветами.

Сначала — водой.

Она шла отовсюду: с крыши, с камней, из-под снега, из чёрной земли, которая наконец-то перестала быть твёрдой, как старый сапог. Весь двор Монревелей теперь жил под звон капель, под шорох оседающего снега, под сырую тяжесть воздуха, в котором уже не было зимней злости, но ещё не было мягкости настоящего тепла. Крыша темнела от влаги, дорожка к нижнему двору превратилась в вязкую бурую полосу, а бочки стояли почти полные — вода набиралась сама, будто и впрямь решила послушаться Анниных мыслей и прийти в дом ближе, чем прежде.

Анна стояла под навесом и смотрела, как с края крыши в большой деревянный жёлоб падает струя. Не сильная — пока только с одной стороны, потому что вторую ещё не успели укрепить как следует. Но уже работающая. Вода стекала в бочку, не разбрызгиваясь по земле, не пропадая впустую. Жеро вчера полдня ворчал, что «вся эта ваша затея с небесной водой похожа на колдовство для бедных», однако сегодня первым подошёл проверить, сколько набралось.

— Ну? — спросила Анна, не оборачиваясь.

Жеро заглянул в бочку, перегнулся так глубоко, что ещё немного — и пришлось бы вытаскивать его за ноги.

— Живая, — сообщил он с торжественным видом. — Не убежала.

— Удивительно. А я боялась, что вода испугается тебя и уйдёт обратно в небо.

— Ты зря смеёшься. Если бы я был водой, я бы от тебя тоже держался подальше.

Анна повернулась к нему.

— Слишком умная мысль для человека, который вчера дважды забыл молоток в сарае.

— Я не забыл. Я… распределил.

— По разным местам, чтобы потом дольше искать?

— Именно. Это развивает память.

— И злость, — сухо заметила Алис, выходя из дома с корзиной белья. — Мою.

Она была румяная от работы, в подоткнутой юбке, с выбившимися из косы волосами, и уже не выглядела той колючей девчонкой, которая смотрела на Анну как на наказание от Господа. Теперь в ней появилось что-то иное — хозяйственная собранность и почти насмешливое удовольствие от того, что дом вокруг меняется, а она меняется вместе с ним.

— Где госпожа Беатриса? — спросила Анна.

— В горнице. С письмами и лицом, будто хочет кого-нибудь продать, — ответила Алис.

— Значит, всё как обычно.

Жеро осклабился.

— Если когда-нибудь настанет день, когда госпожа Беатриса не будет выглядеть так, будто хочет продать или закопать кого-то, я решу, что мы все умерли.

— А ты и после смерти будешь болтать, — сказала Анна.

— Конечно. Иначе как люди поймут, что мне там не нравится?

Анна уже хотела ответить, но из большой горницы вышел Рено.

Он шёл быстро, но без суеты, как человек, которому не нужно доказывать, что дом живёт его движением. На нём была тёмная дорожная куртка — их работы, уже вторая из тех, что сделали после удачного заказа. Сидела она на нём так, будто и вправду была задумана только для его плеч и его рук. Волосы, ещё влажные после умывания, были зачёсаны назад, но одна прядь всё равно выбилась на лоб. В руке — свёрнутый пергамент.

Анна сразу поняла: что-то приехало в дом не с дорогой, а с прошлым.

Он посмотрел на неё, потом на Жеро с Алис.

— Идите работать.

— А мы что, стоим для красоты? — немедленно обиделся Жеро.

— Ты — да, — сказал Рено. — Алис хотя бы пользу приносит.

Жеро схватился за сердце.

— Удар ниже пояса.

— Это ещё был щадящий.

Алис фыркнула и утащила корзину в сторону верёвок. Жеро, бормоча себе под нос про несправедливость мира и неблагодарных господ, всё же отправился к нижнему двору. Анна осталась.

Рено подошёл ближе.

— Письмо.

— От кого?

Он протянул пергамент.

Печать была сломана, но оттиск ещё читался — чужой, не из этого дома. Анна развернула лист. Почерк был мелкий, нервный, с длинными, почти раздражёнными хвостами букв. Женская рука.

Прочитав первые строки, она поняла.

И не подала виду.

Только дочитала до конца, сложила письмо обратно и подняла глаза.

— Вот и праздник.

Рено смотрел внимательно.

— Ты не удивлена.

— Я удивлена только тому, что она писала так долго.

— Ты понимаешь, кто это?

— Мать Матильды.

Он кивнул.

Анна снова развернула пергамент. Там было много слов и мало правды. Жалобы на судьбу, на бедность, на болезнь, на несправедливость жизни. Осторожные, но очень понятные намёки на то, что ребёнка ей бы стоило вернуть, раз уж он «всё равно рожден от её крови», а она, бедная женщина, теперь осталась почти одна, без защиты, без средств, без приличного приюта. И в самом конце — не написанная, но жирно проступающая мысль: если уж не девочку, то хотя бы деньги.

— Она едет? — спросила Анна.

— Уже в дороге.

— Смело.

— Глупо, — поправил он.

— Это не всегда одно и то же.

Рено скользнул взглядом по её лицу.

— Ты спокойна.

— А нужно биться головой о стену?

— Нет.

— Вот и хорошо. Голова мне ещё пригодится.

Он не улыбнулся, но в уголке рта мелькнуло знакомое движение.

— Мать сказала, ты так и ответишь.

— Ваша мать умная женщина. Иногда даже страшно.

— Мне ли не знать.

Анна перевела взгляд на письмо.