Анна резко дёрнулась, пытаясь отползти от этого запаха, от чужих лиц, от собственной мокрой одежды, липнущей к телу, и тут же застонала — виски прострелило болью. В груди закололо так, будто река всё ещё стояла в лёгких.

— Не двигайтесь так, — сказал тот же низкий мужской голос, который она уже слышала сквозь туман. — Вы и так еле откашлялись.

Она уставилась на говорившего.

Мужчина был широк в плечах, тёмен от ветра и солнца, в плотной шерстяной тунике, подпоясанной ремнём. На его шее висел маленький деревянный крест. Пахло от него дымом, мокрой собакой и железом. Волосы коротко острижены, нос переломан когда-то давно. На руках — шрамы и въевшаяся в складки кожи чёрная грязь.

Анна моргнула, потом перевела взгляд на женщину в плате. Та стояла ближе всех, сложив руки на груди. Лицо у неё было тонкое, сухое, с прямым носом и крепко сжатыми губами. На вороте тёмного платья серел мех, вытертый, но дорогой. Глаза — внимательные, холодноватые, как вода в медном тазу на рассвете.

Эта женщина смотрела на Анну так, будто та была не пострадавшей девушкой, а сомнительной покупкой, которую привезли в дом сырой и с трещиной по боку.

— Ну? — сказала она наконец. — Узнаёшь меня?

Анна открыла рот.

И не сразу поняла, что знает эти слова. Что должна знать. Что они не чужие. Язык будто запнулся не на смысле, а на чём-то глубже — на самом себе.

— Я… — Голос у неё вышел сиплый, чужой. — Воды.

— Рано. — Женщина и не подумала подать кружку. — Сначала скажи, ты понимаешь, где находишься?

Анна судорожно провела языком по сухим губам. В голове было мутно, как после тяжёлой болезни. Она знала, что надо ответить. Знала, что эти люди ждут чего-то определённого. Но вместо ясной мысли в ней жили только куски: ледяная река, чужие руки, боль в голове, запах дыма, низкий потолок, шкура на стене… и ещё почему-то отчётливая, почти оскорбительная мысль: если немедленно не снять с себя это мокрое, вонючее тряпьё, можно просто умереть от омерзения.

Она посмотрела вниз.

На ней была грубая, тяжёлая от влаги верхняя юбка тёмно-бурого цвета, нижняя рубаха, липнущая к коже, шнурованный корсаж, сбившийся на бок, и шерстяной плащ, который кто-то уже стащил до пояса, но не снял целиком. Всё это намокло, воняло рекой, дымом, потом и старой овчиной. На запястье виднелась ссадина. Под ногтями — грязь.

Грязь.

Анна вскинула руки к голове, зацепила мокрые пряди и замерла. Волосы были длинные. Слишком длинные. Тяжёлые, спутанные, и вовсе не того ощущения, к которому она привыкла. Они липли к щекам, шее, плечам. Чепца на голове не было. Под пальцами — кожа, дрожащая от холода.

Она медленно подняла глаза на женщину.

— Это что? — спросила она шёпотом.

В комнате повисла тишина.

Мужчина с переломанным носом хмыкнул. Другой, помоложе, переступил с ноги на ногу. Женщина в плате даже не моргнула.

— Это мой дом, — ответила она сухо. — И если ты вправду так ударилась головой, что не понимаешь очевидного, то день у меня будет длиннее, чем я думала.

Анна уставилась на неё во все глаза.

И в эту же секунду где-то на самом краю сознания, как тонкий нож, мелькнуло имя.

Беатриса.

Не «госпожа», не «женщина», не «хозяйка». Беатриса.

Имя пришло само, без усилия, без размышления, будто давно лежало внутри и просто поднялось наверх.

Анна вздрогнула.

Женщина заметила это.

— Узнала всё-таки.

Анна медленно кивнула, хотя совершенно не понимала, почему кивает.

— Хорошо. Значит, не окончательная дура, — сказала Беатриса де Монревель. — Мартен, дай ей воды. По чуть-чуть.

Мужчина с переломанным носом подал ей деревянную кружку. Анна взяла её обеими руками и тут же почувствовала ещё один удар странности — кружка была шершавая, тёплая, пахла деревом и дымом, и пальцы знали, как её держать. Но в глубине, очень глубоко, всплыло иное: белая керамика, гладкий край, холод стеклянного графина, чистая вода без запаха…

Мысль мелькнула и исчезла так быстро, что Анна даже не успела удивиться.

Вода оказалась прохладной, с лёгким привкусом дерева и железа. Она выпила жадно, закашлялась и прижала кружку к груди.

Беатриса смотрела, не скрывая неодобрения.

— Я предупреждала твоего отца, — сказала она наконец. — Если мне везут невестку, которая не умеет ходить по дороге, это дурной знак.

Слова были простыми, но в них сквозило раздражение женщины, у которой и без того хватает дел, а тут ей ещё привезли утопленницу с приданым.

Анна медленно перевела взгляд с Беатрисы на мужчин, потом на очаг, потом снова на неё.

Снова — будто острым краем по памяти — мелькнули другие лица.

Мужчина в тёмном плаще, тяжёлые удила, серый конь. Сухая женщина с чётками и губами, поджатыми как нитка. Телега. Грязь. Крик. Склон. Река.

Отец.

Мать.

Она сжала кружку так сильно, что пальцы побелели.

— Где… — Голос снова сорвался. — Где мой отец?

— Уехал, — ответила Беатриса. — И, надеюсь, уже достаточно далеко, чтобы не видеть, как ты приходишь в себя. Ему и без того было не по себе.

Анна нахмурилась.

Не по себе.

Да. Было. Она это вдруг увидела — отца, стоящего у края реки, мокрый плащ, бледное от злости лицо, тяжёлое дыхание. И мать — белая как воск, с глазами, полными не страха даже, а унижения. Потому что всё опять вышло мерзко. Некрасиво. С позором.

С позором.

Мысль резанула неожиданно остро. Анна сама не поняла, отчего ей стало так тесно в груди. Ещё час назад — или день? — или вечность? — всё это, кажется, казалось ей смешным. Упрямством. Победой. А сейчас от одного воспоминания о собственной мокрой, грязной, растрёпанной фигуре на берегу хотелось сгореть со стыда.

Она зажмурилась.

Беатриса подошла на шаг ближе.

— Ты меня слышишь, Анна?

Анна.

Имя тоже было её. И не её. Словно кто-то произнёс его изнутри головы и снаружи одновременно.

Она медленно открыла глаза.

— Слышу.