Мастерская занимала бывшую летнюю кухню на даче. Когда-то здесь готовили на плитке, варили варенье и сушили яблоки, теперь же вдоль стены стояли стеллажи с рулонами кожи, коробками фурнитуры, банками воска, нитками, ножами, пробойниками, выкройками, молниями, меховыми обрезками, ременными пряжками и пакетами с заказами. У окна — швейная машина, хорошая, тяжёлая, надёжная, рядом — маленькая лампа, увеличительное стекло и чашка остывшего кофе. Запах стоял любимый: кожа, мех, воск, древесная пыль, крепкий кофе, немного железа и — из-за открытой двери — влажная земля и первые побеги укропа.

Анна этот запах любила почти так же, как тишину после сообщения клиента «вау, это лучше, чем было». В такие моменты ей казалось, что мир если и не прекрасен, то хотя бы терпим.

— Ты опять сидишь сутками, — сказала свекровь, не оборачиваясь. — Поясницу сорвёшь.

— Какой трогательный переход от «яд» к «пояснице».

— Я женщина последовательная. Сначала душа, потом спина.

Анна усмехнулась. Со свекровью у них были отношения странные, местами даже смешные. Они не были подругами и, если честно, не стремились к этому. Просто обе были слишком деятельными, слишком уверенными в собственной правоте и слишком упрямыми, чтобы тихо существовать рядом. Первая неделя после свадьбы с Ильёй прошла под лозунгом: «Кто из нас тут хозяйка?» Вторая — под лозунгом: «Почему у вас вся кастрюля сковородок не по размеру?» Третья — под знаком сепарации мусора, когда Анна едва не ушла из дома с пакетами и своим чувством достоинства, а свекровь — с выражением лица «я родила сына, а получила ещё одну больную на голову женщину».

Потом они каким-то чудом договорились. Не о любви — о правилах. Свекровь не лезла в мастерскую с мокрыми тряпками и нравоучениями про «надо было выбрать бухгалтерию, а не кожу». Анна не трогала баночки с сушёными травами, развешанные в доме, и не комментировала фразы вроде «мы теперь хлеб едим только на закваске, дрожжи портят кишечник и карму». Обе соблюдали дистанцию, обе язвили, обе временами были невыносимы, и обе почему-то прекрасно понимали друг друга в главном: дом должен работать, еда — быть вкусной, вещи — полезными, а мужчина в центре этого хозяйственного урагана вечно не догоняет, насколько ему повезло.

— Илья когда приедет? — спросила свекровь.

— Сказал, к вечеру. Если клиент не утопит его в канализации.

— У него руки золотые.

— У него характер кисельный, мама.

— Не кисельный, а мягкий.

— Ты это называешь «мягкий», я — «сыночка-корзиночка». Разница в формулировке.

Свекровь наконец повернулась. Она была сухощавая, подтянутая, с хорошими скулами, прямой спиной и тем видом особенной женщины за пятьдесят, которая умеет и пирог испечь, и человека взглядом обнулить. Волосы собраны в узел, лицо без косметики, руки пахнут мятой, землёй и мылом. Мыло она варила сама — с травами, глиной, маслами, какими-то своими священными ритуалами, и Анна, к собственному изумлению, давно уже пользовалась именно им, потому что оно действительно было хорошим.

— Ты над ним издеваешься, — заметила свекровь.

— Потому что могу.

— Потому что любишь.

— Не драматизируй.

— Я? Это ты три часа выбирала цвет нити для его перчаток.

Анна посмотрела на стол, где лежала почти готовая пара мужских перчаток из мягкой тёплой кожи — серо-коричневых, с тёмно-рыжей подкладкой. Крупная мужская ладонь, длинные пальцы, крепкое запястье. Она делала их не на заказ. Просто так. Потому что прежняя пара у Ильи давно умерла смертью храбрых в подвале какого-то новостроя, а ему было всё равно. Он ходил в этих растянутых, потерявших форму обносках с тем спокойствием мужчины, который и в пакете из супермаркета способен выглядеть так, будто это концептуальный выбор.

Илья вообще был человеком безобидным. Не дурак, не лентяй, не хам. Высокий, плечистый, с хорошими руками сантехника, спокойным взглядом, тёмно-рыжими волосами и привычкой говорить «да ладно, разберёмся» даже тогда, когда всё уже горело. Он не умел ругаться красиво, не любил конфликты, избегал ссор, и иногда Анне хотелось либо поцеловать его, либо слегка придушить чем-нибудь мягким. Потому что мужчине с таким ростом, с такими плечами и с таким лицом грех быть настолько покладистым.

— У него вкус как у бетонной стены, — сказала Анна. — Если я не выберу цвет нити, он наденет что угодно.

— Вот и хорошо. Не придирается.

— Это не хорошо. Это бесит.

Свекровь подошла ближе, посмотрела на перчатки и довольно хмыкнула.

— Красивые.

— Я знаю.

— Скромность сегодня тоже не твоя сильная сторона?

— А зачем? У меня есть сильные стороны поинтереснее.

Свекровь вскинула бровь. Анна невозмутимо взялась за следующую выкройку.

Она любила свою работу до дрожи в пальцах. Любила не только кожу и мех — любила возможность сделать из чужой затёртой, уставшей вещи что-то красивое, удобное, живое. Любила придумывать детали, сочетать фактуры, искать не очевидное. Могла полночи просидеть над одной сумкой, выбирая, какой будет кант, какая пряжка, нужен ли здесь тонкий меховой край или будет слишком. Могла внезапно остановиться посреди ужина, схватить салфетку и начать рисовать, если в голову приходила новая форма клапана или необычный способ соединить кожаные полосы. У неё не было модного образования, громкого имени, дизайнерской студии и глянцевых интервью. Были руки, глаз, вкус и упрямство. Иногда этого хватало больше, чем дипломов.

На стене над столом висели эскизы: жилетка с асимметричным запахом, короткая куртка с меховой спинкой, жёсткая поясная сумка, детские варежки с контрастным отворотом, подушки из грубого льна с кожаными вставками, декоративный короб для дров, плед с широким меховым кантом. На подоконнике лежали сухие веточки лаванды, кусок старого сукна и маленький глиняный горшок с тимьяном. Анна иногда брала травы у свекрови не потому, что внезапно уверовала в натуральное земледелие, а потому что запахи действительно работали. Лаванда в подушках. Мята в шкафу. Полынь от моли. Можжевельник для аромата в прихожей. Кожа, мех, дерево и травы — вместе это звучало так, как не звучал ни один магазинный освежитель воздуха.

Телефон завибрировал на столе. Анна схватила его, взглянула на экран и хмыкнула.

— Ну вот. Явление сантехнического Христа откладывается.

— Что опять?

— У клиента потекло там, где никто не ждал, — прочитала она. — «Зай, задержусь. Не ругайся. Купи, пожалуйста, хлеб». Посмотри, как изящно он вписал хлеб между катастрофой и просьбой о помиловании.

— Купишь.

— Конечно. Я же хорошая жена.

— Ты язва.