— А ты это говоришь с такой теплотой, что мне даже неловко.

Свекровь фыркнула, но улыбнулась в чашку. В этой улыбке было нечто знакомое. Не материнское, не дружеское — скорее уважение к хорошему удару. Они обе любили словесные шпильки. Просто мать Ильи делала это сухо и тонко, а Анна — с азартом и огоньком.

На кухне хлопнула дверь. С улицы тянуло холодом и запахом мокрой земли. Анна потянулась, выгнула спину, чувствуя, как затекли плечи, и вышла вслед за свекровью в дом.

Дача была не дача в классическом смысле слова, а маленький старый дом на участке за городом, купленный ещё отцом Ильи в девяностых. Дом был деревянный, с пристроенной верандой, печью, узким коридором и низкими потолками. В нём не было ничего красивого в журналовом смысле. Но было то, что Анна любила больше: возможность переделывать. Здесь уже исчезли облезлые клеёнки, страшные ковры и тяжёлые, пахнущие пылью шторы. Появились светлые льняные занавески, полки для банок, ящики для хранения, деревянные короба, плетёные корзины, длинные лавки с подушками, новый крючок для трав на кухне, аккуратные банки со специями, сушёные букеты, светлая скатерть и почти незаметные, но очень удобные мелочи, от которых жизнь становилась лучше.

Она обожала такие мелочи. Не великие жесты, не пафосные ремонты. А вот это: сделать короб под картошку красивым, найти старому табурету новую жизнь, придумать, как провести воду к кухне не через вечное «принеси ведро», сшить накидки на стулья, утеплить дверь войлоком так, чтобы не уродливо, а толково. В этом была какая-то честная радость.

На столе уже стояла кастрюля с супом, тарелка с редиской, лук, банка сметаны, миска с тёплым картофелем в укропе. Свекровь шинковала зелень и, не поднимая головы, сказала:

— К вечеру заморозок будет.

— Угу.

— Помидоры укрыть.

— Угу.

— Перцы занести.

— Угу.

— И не забудь лук-севок проверить.

Анна опёрлась бёдрами о столешницу и вздохнула.

— Иногда мне кажется, что ты меня невесткой брала, а сезонным работником.

— И что характерно, не прогадала.

— Ты удивительно романтичная женщина.

— Я практичная. Это надёжнее.

Анна взяла редиску, вытерла о полотенце и откусила. Острая, сочная, с холодком. За окном солнце вдруг вынырнуло из-за облаков и осветило кухню так ярко, что стеклянные банки на полке вспыхнули медовыми, зелёными и янтарными бликами. В воздухе смешались укроп, мята, тёплая картошка, земля, суп, старое дерево и лёгкий запах дегтярного мыла от собственных рук. Ей внезапно стало хорошо. Так хорошо, что даже удивительно.

— Ты на рынок поедешь? — спросила свекровь.

— После обеда.

— Купи смолу.

— Смолу? Зачем?

— Крышу на сарае подмазать.

— Мы же хотели летом.

— Летом ты придумаешь ещё десять вещей. Делать надо сейчас.

Анна усмехнулась.

— Ты меня знаешь лучше, чем я сама.

— Конечно. Я наблюдаю.

— Это угроза?

— Это опыт.

Илья приехал ближе к семи вечера. Сначала послышался звук машины у ворот, потом хлопнула калитка, потом в коридоре затопали тяжёлые шаги. Анна в это время стояла на веранде и перебирала поддоны с рассадой — томаты, базилик, салат, поздние бархатцы, немного лаванды и один ящик с чем-то экспериментальным, что свекровь назвала «попробуем, вдруг взойдёт». Она подняла голову на звук и машинально улыбнулась.

Илья вошёл в дом, пригнувшись под притолокой. Высокий, широкоплечий, в рабочей куртке, пахнущий улицей, металлом, сыростью и чем-то ещё своим, родным. Волосы взъерошены ветром, на щеке — тёмная полоска от грязной ладони, в руке — пакет с хлебом, который он, конечно, всё-таки не забыл.

— О, мои колхозницы, — сказал он, увидев жену и мать. — Чем кормите страну?

— Собой, — ответила Анна. — А ты чем пахнешь? Ты что, опять ползал в каком-то подвале?

— В двух. Один был с сюрпризом.

— Живым?

— Почти. Там трубу прорвало, а хозяин квартиры решил, что это знак свыше и можно не перекрывать воду.

— И как, перекрыл?

— Хозяина — морально. Воду — физически.

Свекровь забрала у сына пакет, погладила его по плечу и ушла на кухню с тем видом, будто этот выросший мужчина всё ещё нуждается в контроле, супе и сухих носках. Анна проводила её взглядом.

— Ты в курсе, что тебя до сих пор считают мальчиком, которого нужно кормить, сушить и укладывать спать?

Илья подошёл ближе, наклонился и быстро чмокнул её в висок.

— А тебя — стихийным бедствием.

— И кто из нас выиграл?

— Я. Я между вами.

— Ну да. На линии огня.

Он улыбнулся. Улыбка у него была хорошая, спокойная, чуть виноватая — как у человека, который и рад бы быть суровым добытчиком, но жизнь сделала из него милого сантехника с терпеливым сердцем. Иногда это раздражало. Чаще — трогало.

— Я тебе кое-что сделала, — сказала Анна.

— Опять?

— Почему «опять» таким тоном? Радоваться надо.

Она ушла в мастерскую, вернулась с перчатками и молча сунула ему в руки. Илья развернул, посмотрел, поднял брови.

— Ань…

— Надень.

— Я и старые носил.

— У тебя старые умерли ещё осенью. Надень.

Он натянул одну перчатку, потом вторую. Селявый, рыжеватый мех внутри, мягкая плотная кожа снаружи, ровный шов по пальцам. Перчатки сели так, будто она делала их по гипсовому слепку. Илья сжал кулак, разжал, провёл ладонью по тыльной стороне, потом поднял глаза на жену.

— Очень круто, — сказал он, и в голосе прозвучало то искреннее восхищение, которое никакими фильтрами не заменишь. — Прям очень.

— Я знаю.

— Спасибо.

— Не за что. Просто мне стыдно смотреть на твои прежние руки.

Он рассмеялся, а потом, совершенно не стесняясь матери, которая громко бряцала посудой на кухне, обнял её одной рукой за талию и притянул к себе. От него пахло холодом, железом, мокрой курткой и хлебом. Анна уткнулась носом ему в плечо и на секунду закрыла глаза.