Видела.

И это пугало не меньше, чем помогало.

— Я вижу, — сказала она медленно, — что у вас руки хорошие. А вот привычки дурные.

Гуго расхохотался так, что закашлялся.

Мартен отвернулся, пряча улыбку.

Жеро развёл руками.

— Бейте, госпожа. Мы уже лежим.

Даже Беатриса не удержала сухого, короткого смешка.

Но почти сразу снова стала серьёзной.

— Ладно. С этим подумаем, — сказала она. — А пока мне нужно понять, сколько у нас уйдёт на обмен и сколько можно придержать.

Они ещё почти час разбирали кожу, считали, спорили, откладывали. Анна не лезла туда, где не понимала всех тонкостей торговли, но видела достаточно, чтобы осознать главное: дом Монревелей жил не впритык к нищете, но и без запаса. Любая удачная сделка давала воздух. Любая потеря — забирала его у всех.

На обратном пути к дому Беатриса шла молча. Анна тоже. Только Жеро где-то позади насвистывал так беспечно, будто не целый час возился с кожей, а сходил на ярмарку за пирогом.

У самого крыльца Беатриса остановилась.

— Если это у тебя не минутная блажь, — сказала она, не глядя на Анну, — то вечером покажешь мне, что именно ты имеешь в виду под «добротной мелочью».

Анна подняла глаза.

— Из чего?

— Вот об этом и скажешь. У меня нет привычки ждать, пока мысль созреет до старости.

— У меня тоже.

— Хорошо. Значит, после ужина.

И ушла в дом.

Анна осталась на крыльце на секунду дольше.

После ужина.

Покажешь.

Она вдруг почувствовала, как сердце стукнуло сильнее.

Не потому, что боялась Беатрисы.

Потому что боялась себя.

Того, что руки окажутся умнее головы.

И что это заметят все.

Матильда сидела в горнице, когда Анна вошла. Завёрнутая в платок, с куклой на коленях и чашкой тёплого молока. Щёки у неё уже были не лихорадочно красные, а просто розовые от тепла. Волосы приглажены. Вид всё ещё хрупкий, но уже не болезненно жалкий.

— Ты на лавке? — спросила Анна.

— Бабушка Беатриса сказала, мне можно, если не бегать.

— А ты собиралась бегать?

Матильда подумала.

— Немножко.

— Значит, пока только мечтай.

Девочка очень серьёзно кивнула.

Потом тихо добавила:

— Алис сказала, вы сегодня ссорились с кожей.

Анна села рядом.

— Это не ссора. Это трудные отношения.

Матильда посмотрела на неё огромными глазами.

— Она вас не слушается?

— Иногда. Но я упрямая.

— Я тоже.

— Я заметила.

Матильда чуть придвинула к ней куклу.

— Хотите подержать Лиз?

Анна взяла куклу осторожно. Та была тряпичная, потертая, с косо пришитым ртом и одним стеклянным глазом. Второй заменяла пуговица. Пахла кукла лавандой, пылью и детскими ладонями.

— Очень красивая дама, — сказала Анна.

Матильда просияла так внезапно, что у Анны внутри что-то мягко дрогнуло.

— Папа привёз ей ленту, — шепнула девочка. — Красную.

Анна посмотрела на куклу внимательнее. И правда — на шее у неё была повязана красная, уже чуть вытертая ленточка.

Рено.

Опять его тень в доме. В вещах. В словах. В памяти ребёнка.

Не громкая. Но вездесущая.

— Он скоро приедет? — спросила Матильда так просто, будто читала её мысли.

Анна подняла голову.

— Надеюсь, да.

— Я тоже.

В этом коротком «я тоже» было так много, что Анна на секунду замолчала.

Потом осторожно вернула куклу.

— Тогда выздоравливай быстрее. Не встретишь же отца с носом краснее ленты.

Матильда потрогала себя за нос и тихо рассмеялась.

И этот смех — ещё слабый, но живой — был, пожалуй, лучшим звуком дня.

После ужина Беатриса действительно велела очистить стол.

На середину положили три куска кожи — один мягче, другой плотнее, третий почти ломкий, но всё ещё годный на малое. Принесли иглы, нож, воск, шнур, костяную гладилку, старую деревянную форму. Жеро и Мартен не ушли. Алис тоже замешкалась у лавки с бельём и явно осталась не по делу, а из чистого женского любопытства.

Анна стояла у стола, смотрела на всё это и чувствовала, как по спине ползёт холодок.

Беатриса заметила.

— Сейчас сбежишь? — спросила она.

Анна выдохнула.

— Поздно. Свидетелей слишком много.

— Тогда начинай.

— С чего?

— С того, о чём говорила днём.

Анна молча взяла мягкий кусок кожи.

Пальцы сами прощупали край.

Плотность.

Эластичность.

Сгиб.

Слишком много памяти в ладонях. Слишком мало — в голове.

Она медленно сказала:

— На большие вещи это не пойдёт. А вот на детскую рукавицу — да.

— На Матильду? — спросила Алис.

— Хоть на козу, лишь бы руке было тепло.

Жеро фыркнул.

— Коза оценит.

Анна не ответила. Она уже думала. Не как госпожа. Не как невестка. Не как попаданка, утопленница, чужая душа в чужом теле. А как человек, который стоит у стола и видит вещь ещё до того, как она возникла.