— И что же шкура тебе наговорила? — сухо спросила Анна.

— Что жить с вами тяжело.

— Ты ещё не пробовал.

Матильда тихо прыснула в кружку, но быстро спрятала лицо.

Рено это заметил.

И тоже заметил, что девочка смеётся не одна, а на Аннины реплики.

Он поднял глаза на жену. Взгляд был короткий. Но достаточно долгий, чтобы Анна снова ощутила под кожей то странное, слишком живое тепло, которое весь день мешало ей думать ровно.

После ужина Беатриса отправила Алис с девочкой в комнату.

— Хватит ей на сегодня впечатлений, — сказала она. — А то ночью опять будет кашлять не от болезни, а от веселья.

— Я не кашляю от веселья, — тихо возразила Матильда.

— Ещё не хватало, чтобы начала, — буркнула Беатриса и поправила на ребёнке накидку так резко, будто хотела скрыть сам факт заботы.

Когда девочка ушла, дом сразу стал взрослее. Пустее. Даже огонь в очаге будто задышал иначе.

Жеро и Мартен поднялись, собираясь во двор — проверить собак, лошадей, закрыть сарай как следует на ночь. Рено, не глядя, сказал:

— Останьтесь потом. Поговорим о ярмарке.

— О большой? — сразу встрепенулся Жеро.

— О той, где можно продавать, а не только пить, — сухо ответил он.

— Вот это вы сейчас очень обидно.

— Значит, попадание точное.

Жеро поклонился так картинно, что даже Беатриса фыркнула.

Когда мужчины вышли, Анна поднялась собрать пустые миски, но Рено остановил её одним словом:

— Оставьте.

Не приказом. Не грубостью.

Просто голосом человека, привыкшего, что его слушают.

Анна обернулась.

— Почему?

— Потому что сейчас их уберут не вы.

— А кто? Святые?

— Нет. Алис. Или Жеро, если мать захочет его наказать.

— Тогда, возможно, стоит и правда оставить, — сказала Анна и снова села.

Беатриса, снимавшая с крюка котёл, оглянулась.

— Не надейся. Жеро я накажу иначе. А Алис и без того сегодня ног не чувствует.

Анна встала всё-таки, взяла две миски и понесла к бочке с водой у стены.

— Вот потому ваш дом и держится, — бросила она через плечо. — Потому что у вас все друг друга жалеют, но так, чтобы никто не заметил.

Беатриса замерла на полшага.

— Кто тут кого жалеет?

— О, конечно, никто. Просто девочка в новой накидке, Алис не стоит без сна вторую ночь, а Жеро до сих пор жив, хотя давно напрашивается.

— Последнее — упущение, — пробормотала Беатриса.

Рено сидел у стола и смотрел на них обеих. Молча. Очень внимательно.

Анна сполоснула миски, вытерла руки о полотенце и только теперь почувствовала, как сильно устала. День тянулся с рассвета, а мышцы между лопатками ныли так, будто там поселился особенно злой бес. Хотелось сесть, вытянуть ноги, закрыть глаза и хоть пять минут не быть никому нужной.

Она села у края стола.

И именно тогда Рено спросил:

— Когда вы спите?

Анна подняла на него взгляд.

— В промежутках между чужими несчастьями и вашими вопросами.

— Это не ответ.

— Это очень хороший ответ.

— Вы устали.

— А вы только заметили?

— Я заметил раньше. Просто хотел услышать, соврёте вы или нет.

Она склонила голову.

— И как? Соврала?

— Нет.

— Разочарование.

Он не улыбнулся.

Но в глазах вспыхнуло то самое живое, тёплое, опасное.

Беатриса, будто почувствовав, как меняется воздух, подхватила котёл и сказала:

— Я спать. Если кто-то из вас решит этой ночью сжечь дом от избытка чувств, будьте добры сделать это после рассвета. Мне нужно выспаться.

Анна уставилась на неё.

Рено медленно поднял бровь.

— Мать, — сказал он с тем самым тоном, в котором сразу слышались и привычка, и сдержанность, и тихое, почти сыновнее бессилие перед её языком.

— А что «мать»? — невозмутимо ответила Беатриса. — Думаешь, я ослепла? Мне не пятнадцать лет и не монастырь за плечами. Я вижу, когда взрослые люди смотрят друг на друга не как на корзину с репой. Спокойной ночи.

И ушла, оставив после себя запах дыма, воска и чистой победы.

Анна сидела неподвижно ещё несколько секунд.

Потом медленно закрыла лицо ладонью.

— Господи.

Рено тихо рассмеялся.

Низко. Почти себе под нос. Но этого было достаточно, чтобы у Анны отняло дыхание сильнее, чем от любого прикосновения.

— Вам смешно? — спросила она, всё ещё не убирая рук.

— Очень.

— Я сейчас серьёзно подумаю, не уехать ли мне в монастырь самой.

— Не успеете.

Она опустила руки и посмотрела на него.

Он сидел, чуть подавшись вперёд, опираясь локтями о стол, и огонь из очага ложился на его лицо тёплыми отсветами. Сильный нос, упрямый рот, светлые глаза, в которых обычно жила холодная внимательность, а теперь — живая, насмешливая теплота. И от этого он казался ещё опаснее.

— Вы всё время уверены, — сказала она.

— Не всё время.

— А когда нет?

— Сейчас.

Она замерла.

— Сейчас?

— Да.

Он выпрямился.

— Я не знаю, что с вами делать.

— Удивительно, — тихо сказала Анна. — Я как раз думала то же самое о вас.