И всё же этого было мало.

Теперь, когда в ней проснулась и память, и вкус к делу, дом уже не просил — требовал продолжения.

— У тебя такое лицо, — сказал Жеро, входя с улицы, — будто ты сейчас начнёшь перестраивать стены.

— Не стены. Людей.

— Это сложнее.

— Я уже заметила.

Он посмотрел на неё внимательнее, потом кивнул в сторону комнаты Матильды.

— Как она?

— Живее тебя.

— Тогда всё хорошо.

Анна облокотилась о стол.

— Скажи мне лучше, сколько у вас внизу годных обрезков кожи.

Жеро моргнул.

— Вы сейчас про что?

— Про то, что если я ещё день буду смотреть на эти остатки без толку, у меня начнётся дурной нрав.

— Он у вас и так уже начался.

— Не спорю. Так сколько?

— Много. А что?

— Будем делать мелочь.

— Какую?

Она подняла одну рукавицу.

— Такую, за которую не стыдно взять деньги.

Жеро тихо свистнул.

— Госпожа, вы опасная женщина.

— Нет. Я просто не люблю, когда материал умирает зря.

— Кожа умерла сильно раньше.

— Не умничай.

Он расплылся в улыбке.

— Вот теперь я вас узнаю.

Но в глазах у него уже было не мальчишеское зубоскальство, а интерес. Тот самый, который появляется у людей, когда они вдруг понимают: затея не пустая, а может обернуться деньгами, теплом и меньшей усталостью.

После обеда Беатриса позвала её к себе.

Не в свою комнату. В кладовую.

Там пахло мукой, старым деревом, сушёными яблоками и холодом, который всегда живёт среди запасов. На столе у стены лежал пергамент, уже высохший после чернил.

— Прочти, — сказала Беатриса, подавая письмо.

Анна взяла лист.

Почерк был жёсткий, ровный, без излишеств. И в этих нескольких строках было столько сдержанного удара, что ей пришлось стиснуть губы, чтобы не улыбнуться слишком по-детски.

Беатриса благодарила Этьена Даммара за дочь, которая, по её словам, «оказалась не только красивее, чем было видно под дорожной грязью, но и полезнее, чем можно было ожидать». Дальше шло о том, что дом доволен, девочка прижилась, руки у неё не пустые, голова неожиданно на месте, а сам род Монревелей, видимо, получил больше, чем рассчитывал.

Анна дочитала и медленно подняла глаза.

— Это жестоко.

— Это честно.

— Для них это почти оскорбление.

— Тем лучше. Может быть, в следующий раз будут смотреть на дочь раньше, чем на сундук.

Анна прислонилась к столу плечом и, к своему стыду, всё-таки представила это.

Отцовский дом. Тяжёлый стол. Мать — сухая, ровная, как натянутая нить, с тем самым лицом, на котором годами жило одно только умение стыдиться за других. Отец — красный, сильный, уверенный, что людей можно считать как тюки с товаром. Письмо. Печать. Чтение. И пауза.

Та самая, когда обоим кажется, что над ними смеются, но возразить нечего.

У Анны даже в груди потеплело от этого зрелища.

— Ты сейчас наслаждаешься, — констатировала Беатриса.

— Совсем немного.

— Лгунья.

— Ничего подобного. Я наслаждаюсь сильно.

Беатриса коротко фыркнула.

— Я отправлю с попутным человеком вечером. Завтра к ним письмо не дойдёт, но путь уже начнёт.

Анна сложила лист обратно.

— Пусть читают медленно. Так полезнее.

— Не сомневаюсь.

Помолчав, Беатриса добавила:

— Если Рено увидит эти рукавицы и не будет дураком, он поймёт, что их можно пустить дальше.

Анна перевела на неё взгляд.

— Вы уже думаете, как продавать.

— Я всегда думаю, как продавать. Иначе этот дом давно бы ел одну кору.

— Я хочу посмотреть всё, что осталось внизу. Не только годное. Всё.

— Зачем?

— Затем, что из половины вашего «почти никуда не годится» можно делать малое. Если хорошо подать.

Беатриса прищурилась.

— Что значит «подать»?

Анна на секунду замялась, потому что слово было из той, другой жизни. Из ярмарок, заказов, клиентов, витрин. Но мысль уже пошла.

— Сделать так, чтобы вещь выглядела не как остаток, а как задумка, — медленно сказала она. — Не жалкая мелочь из того, что не вышло, а полезная вещь. Которую хочется взять.

Беатриса смотрела очень внимательно.

— Ты и правда видишь это.

— Да.

— И давно?

Анна медленно выдохнула.

Вот он, момент, которого она и ждала, и боялась.

— Со вчерашнего дня — ясно. До этого было… как будто руки знают раньше головы.

— А теперь?

— Теперь я помню.

Тишина в кладовой стала густой. Слышно было, как где-то за стеной Жеро роняет что-то тяжёлое и ругается сквозь зубы. Как в сенях проскрипела дверь. Как в углу тихо шуршит мышь или мука осыпается с мешка.

Беатриса не отвела взгляд.

— Что именно?

Анна посмотрела на свои ладони.

Тонкие. Светлые. Сейчас — немного красные от горячей воды и шерсти. Но уже не чужие.

— Я работала с кожей. Шила. Делала вещи. Хорошие. На заказ. И не только на заказ. — Она подняла глаза. — В моей… прежней жизни.

Беатриса молчала.

— Не спрашивайте, как это всё случилось, — тихо сказала Анна. — Я не отвечу. Не потому что не хочу. Потому что сама до конца не понимаю. Но то, что я умею, — настоящее. И это не игра.