Беатриса стояла очень прямо. Потом медленно кивнула.

— Хорошо.

И только.

Ни креста. Ни «Господь милуй». Ни «дьявол тебя подменил». Ни паники.

Анна моргнула.

— Хорошо?

— А что ты хотела? Чтобы я побежала к священнику? — В голосе Беатрисы даже прозвучала лёгкая усталость. — У меня дом, ребёнок, кожа, люди и снег на крыше. Если Господь решил прислать мне невестку с памятью о ремесле, я не настолько глупа, чтобы жаловаться.

Анна смотрела на неё несколько секунд. Потом не выдержала и тихо рассмеялась — хрипло, от усталости, но искренне.

— Вы страшная женщина.

— Зато полезная.

— Это уж точно.

— Иди вниз, — сказала Беатриса. — Пока я не передумала и не решила, что всё это сон от недосыпа.

Анна кивнула и вышла.

У двери она вдруг остановилась. Обернулась.

— Почему вы мне верите?

Беатриса подняла на неё тяжёлый, спокойный взгляд.

— Потому что ты не просишь у меня поклонов. Ты просишь кожу, время и возможность работать. Лжецы просят не этого.

И снова занялась письмом.

В нижнем дворе было холоднее, чем наверху. Снег здесь уже затоптали, и он превратился в грязноватую кашу, в которой тонули сапоги. Из мастерской тянуло дубильными отварами, мокрой шкурой, дымом и мужской работой.

Жеро уже ждал, опираясь плечом о косяк.

— Ну что? — спросил он. — Нас ждёт богатство?

— Нас ждёт труд, — ответила Анна.

— Вот почему я вас боялся.

Гуго вынес короб с обрезками. Потом ещё один. И ещё.

И Анна увидела, сколько у них добра умирало просто потому, что никто не смотрел на него как следует. Полосы мягкой кожи. Куски потоньше. Плотные спинки. Небольшие почти идеальные лоскуты, которые не подходили на крупное, но были прекрасны для малого.

Она встала над этим богатством, как жадный полководец над новой землёй.

— Господи, — пробормотал Жеро. — У неё опять это лицо.

— Не мешай, — отрезала Анна. — Я считаю.

— Что?

— Ваше спасение.

Гуго засмеялся.

— Ну считай, госпожа. Мы посмотрим.

До самого вечера они перебирали, откладывали, сортировали. Анна велела принести шнуры, проверить тонкие иглы, найти ещё две формы для ладони поменьше, достать плотное полотно для подкладок. Мартен, не споря, приносил. Жеро подшучивал, но делал. Гуго ворчал, но уже с тем стариковским уважением, которое дороже похвалы.

И чем дольше она работала, тем яснее видела дорогу вперёд.

Не огромную. Не сказочную. Реальную.

Сначала малое. Потом лучшее качество. Потом — ярмарка. Потом — имя. Не её. Дома.

Монревелей.

К вечеру, когда пальцы уже ныли, а спина требовала лечь и умереть красиво, Анна подняла первую готовую вещь нового замысла.

Небольшой детский кошель на шнурке.

Мягкий. Добротный. С ровным швом. С аккуратно обрезанным краем. Ничего лишнего. Но в нём уже была та самая ладность, от которой вещь хочется взять в руки и не выпускать.

Жеро присвистнул.

— Это уже на продажу.

— Конечно.

— И кто купит?

— Любая женщина, у которой есть дочь или мелкие монеты.

Гуго взял кошель, потёр большим пальцем шов, взвесил в руке.

— За такое и цену спросить не стыдно.

Анна почувствовала, как внутри разливается тихое, тяжёлое удовольствие.

Да.

Вот это и было её.

Не просто латать. Создавать.

На обратной дороге наверх она едва держалась на ногах от усталости. Снег под сапогами скрипел. Над двором стояла синяя зимняя темнота. В окнах дома теплился свет.

И вдруг, когда она уже поднималась по ступеням крыльца, из-за ворот донёсся звук.

Не громкий.

Но такой, от которого весь двор будто вскинул голову.

Конский фырк.

Потом — скрип полозьев или колеса по смерзшейся дороге.

Потом — мужской голос, короткий, низкий, едва различимый из-за ветра.

Жеро замер.

Мартен, вышедший с поленом из сарая, резко выпрямился.

А из горницы, словно и не ждала, но всё это время слышала иначе, вышла Беатриса.

Она не побежала. Не ахнула. Просто встала на крыльце рядом с Анной.

И сказала очень спокойно:

— Похоже, ждать осталось недолго.

Анна не шевельнулась.

Но сердце у неё ударило так сильно, что она почувствовала этот удар в горле.

За воротами снова послышался голос.

Теперь ближе.

Ещё не сам Рено.

Но уже весть о нём. Уже дорога, уже люди, уже дыхание возвращения.

Дом Монревелей будто весь собрался в одну точку.

И Анна, стоя на крыльце среди холода, дыма, снега и собственного неожиданно жаркого волнения, вдруг с такой ясностью поняла, что следующая встреча уже не будет той, прежней, что даже пальцы похолодели.

Тогда он видел позор, грязь и невесту, от которой ждали неприятностей.

Теперь он увидит дом, который начал меняться.

Ребёнка, который выжил.

Кожу, которая стала приносить смысл.

И её.

Совсем другую.

Беатриса чуть повернула голову и, не глядя на Анну, сказала:

— Только не вздумай сейчас упасть в обморок. Я этого не люблю.

Анна усмехнулась, не отрывая глаз от ворот.

— Поздно. Я уже выбрала более достойный способ опозориться.