Подтверждение нашего нового курса случилось на грядущем дипломатическом рауте. Я стоял в тени малахитовой колонны, потягивая посредственное сухое вино и наблюдая за залом. К Николаю неспешным шагом приблизился лорд Стрэнгфорд. Англичанин лучился учтивостью, демонстрируя безупречный оскал светской акулы.

— Поразительные вести приходят с Босфора, Ваше Величество, — мурлыкал британец, едва заметно склоняя голову. — Вся Европа только и судачит, что о ваших замечательных русских пушках. Говорят, они творят сущие чудеса с фортификациями.

Николай чуть приподнял бровь. На его лице появилась совершенно обворожительная, прохладная улыбка.

— Обыкновенные пушки, милорд, — ответил император с изящной небрежностью, поправляя обшлаг мундира. — Стандартное литье. Полагаю, всё дело в том, что русские руки просто несколько крепче английских.

Стрэнгфорд поперхнулся заготовленной фразой, его надменность дала секундную трещину. Я же, глядя на своего ученика из-за колонны, испытал странную, согревающую смесь гордости и тревоги. Николай научился фехтовать словами не хуже, чем шпагой.

Тем временем наша лабораторная вотчина стремительно разрасталась, превращаясь в полноценного индустриального монстра. Ижорский завод оброс десятками новых пристроек. Дополнительные конвертерные цеха дымили в Карелии и на Урале. Я настоял на коммерциализации проекта, получив у Николая разрешение продавать «обычную» конвертерную сталь частному сектору. Заказы потекли лавиной. Заводские конторы выстраивались в очередь за стальными осями для экипажей. Портовики закупали не рвущиеся тросы грузовых кранов.

В один из холодных утренних дней в мой цех пожаловал сам Пирогов. Молодой лекарь, только окончивший университет, с горящими глазами лично забирал партию специально выкованных скальпелей. Когда он провел большим пальцем по бритвенно-острой, не крошащейся под нагрузкой кромке нашей стали, в его взгляде мелькнул религиозный восторг. Экономика империи начала оживать, обрастая мастерскими, кузнями и мелкими мануфактурами вокруг наших производственных центров.

Осенний вечер принес сюрприз. Николай приехал в Ижору без эскорта, уставший, но пугающе сосредоточенный. Мы пили крепкий чай прямо на рабочем столе, среди вороха смет. Император долго чертил ложечкой невидимые линии на скатерти, а затем поднял на меня взгляд.

— Макс, — произнес он вкрадчиво, так, словно сам пугался своей идеи. — А если… стальные рельсы? Представь себе. Напрямик. От Петербурга до самой Москвы.

У меня внутри все оборвалось. Дыхание перехватило. Масштаб прожекта был грандиозным, почти невыполнимым для нынешней крестьянской инфраструктуры.

— Дайте мне время, — хрипло отозвался я, пододвигая к себе чистые листы.

Я не сомкнул глаз двое суток. Стол покрылся графитовыми выкладками, расчетами тяги, потребными объемами угля и древесины. Я высчитывал логистику, стоимость насыпей и несущую способность грунтов. Когда Николай снова появился в кабинете, я молча сдвинул к нему итоговый реестр.

— Технически — это возможно, Ваше Величество, — сказал я, протирая воспаленные веки. — Мы сможем выкатать рельсы и собрать паровые локомотивы. Но финансово бросать линию до Москвы прямо сейчас — это чистейшее самоубийство. Бюджет порвет по швам. Мы надорвемся на земляных работах.

Николай не расстроился. Расстройство вообще исчезло из его эмоционального арсенала. Он похлопал ладонью по стопке расчетов.

— Хорошо. Прямые углы и этапность, как ты учил. Начнем с малого. Первая линия: Ижора — Петербург. Двадцать пять верст. Отработаем механику, подготовим бригады. Это окупится за два года за счет подвоза твоего же угля и стали.

Я смотрел на монарха, и в груди расползалось теплое, пьянящее чувство выполненного долга. Инженерное мышление, которое я с потом, кровью и матом вбивал в этого подростка последние пятнадцать лет, не просто прижилось. Оно стало его второй, фундаментальной натурой. Прогрессорский «патч» врос в плоть императора.

К тысяча восемьсот тридцатому году мое положение при дворе приобрело совершенно шизофренический, но крайне устойчивый характер. Я перестал быть просто удобной тенью, мелькающей за спиной императора на заводских смотрах. Формально в табели о рангах моя должность звучала как скучное «старший советник по инженерной части». Фактически же я превратился в системного архитектора этой гигантской, неповоротливой страны. Ни одно решение, затрагивающее бюджет, армию или внешнюю торговлю, не ложилось на стол Николая без моей предварительной и сухой математической выжимки.

Мой капитал строился на трех железобетонных сваях: монополия на скорость информации через телеграфную сеть, безжалостная аналитика и весьма специфическая, пугающая репутация. Дворцовые сплетники обожали мистику. Им было скучно верить в логистику и теорию вероятностей. Поэтому в петербургских салонах шепотом передавали друг другу байки о «пророчествах фон Шталя».

Я смотрел в окно своего кабинета на моросящий осенний дождь и мысленно усмехался. Предсказал наводнение? Банальное падение атмосферного давления на барометре за сутки до катастрофы. Предвидел позицию лондонского кабинета? Хвала перехваченным и расшифрованным депешам. Угадал точную дату капитуляции турок под Варной? Обычный расчет расхода провианта и пороха на квадратный метр осажденной крепости. Но аристократам хотелось видеть во мне графа Калиостро с гальванической батареей вместо хрустального шара. Я эту ауру сознательно и цинично подпитывал. Человека, считающегося наполовину колдуном, откровенно боятся трогать.

Однако власть неизбежно генерирует противодействие. Генерал Александр Христофорович Бенкендорф, бессменный глава Третьего отделения, не страдал склонностью к мистицизму. Он был профессиональным параноиком на государственной службе. В отличие от того же Нессельроде, граф не плел кружевных интриг. Он просто начал методично, кирпичик за кирпичиком, собирать на меня досье.

Узнал я об этом буднично. Мой бывший студент, а ныне старший оператор телеграфного узла прямо в здании тайной полиции, прислал короткую шифровку. Я сидел за столом, вчитываясь в ленту полустертых букв. Пальцы машинально постукивали по дубовой столешнице. Пульс немного ускорился, отдавая в висках частым, неприятным ритмом. Бенкендорф копал под ижорские лаборатории, опрашивал поставщиков меди и проверял маршруты моих курьеров. Он был честным служакой, искренне полагающим, что я узурпирую разум государя. А честный, системный враг — это самая непредсказуемая переменная в любом уравнении.

Решение созрело моментально. Ждать, пока тайная полиция найдет реальную или мнимую брешь, я не собирался.

На следующее утро мои сапоги решительно застучали по каменным плитам коридоров на Фонтанке, шестнадцать. Дежурный жандарм попытался преградить путь, но я просто отодвинул его плечом, распахнув двери в кабинет шефа Третьего отделения.

Бенкендорф сидел за столом, заваленным документами. В комнате пахло хорошим табаком, сургучом и въевшейся в стены казенной скукой. Генерал поднял на меня взгляд. Никакого удивления в его глазах не промелькнуло, лишь оценивающая настороженность.

— Какими судьбами, Максим… фон Шталь? — сухо поинтересовался Александр Христофорович, откладывая перо.

Я подошел вплотную к столу и бросил прямо поверх его бумаг толстую картонную папку. Внутри лежали свежие списки британских осведомителей, составленные благодаря перехвату лондонской депеши.

— Давайте сэкономим друг другу время, граф, — я придвинул стул и сел без приглашения. — Мне прекрасно известно о вашем искреннем, профессиональном интересе к моей скромной персоне. Вы можете потратить еще год, пытаясь найти в моих сметах крамолу. Но у меня есть кое-что получше. У меня есть информация, которая отчаянно нужна вам для защиты государства. А у вас есть ресурс целого жандармского корпуса, который до зарезу необходим мне для охраны конвертерных цехов от английских соглядатаев.

Бенкендорф чуть прищурился, изучая мою папку. Его пальцы скользнули по картонной кромке.