Третий выпад Нессельроде едва не стоил мне всего. Канцлер подобрался к вдовствующей императрице Марии Фёдоровне. Зная ее трепетное, тревожное отношение к Николаю, он начал планомерно капать ядом ей в уши во время приватных бесед. «Ваш сын окружен людьми совершенно неясного происхождения, Ваше Величество, — вкрадчиво нашептывал министр. — Этот механик фон Шталь… Влияние подобных персон на государя дискредитирует саму суть престола».

Мария Фёдоровна стала колебаться. Я физически замечал перемену в ее отношении, когда мы пересекались в дворцовых коридорах. Ее подбородок вздергивался выше, а тон становился нарочито ледяным. Рассудок говорил ей, что сын превратился в успешного, железного правителя, но инстинкт матери вопил об опасности чужака, стоящего слишком близко к трону.

Мое положение стремительно скатывалось к знакомому еще по двадцать первому веку сценарию грязных корпоративных войн. Топ-менеджер пытался сожрать независимого руководителя проекта. Идти с прямыми жалобами к Николаю означало продемонстрировать свою слабость и неспособность решать аппаратные проблемы. Трусливо отсиживаться в лаборатории — верное политическое самоубийство. Требовался хирургический удар по репутации противника.

Через старые контакты в тайной канцелярии Аракчеева мне удалось добыть весьма любопытный архив. Оказалось, Карл Васильевич вел тайную, нигде не учтенную переписку с австрийским канцлером Меттернихом. Темы, обсуждаемые в этих письмах, далеко выходили за рамки утвержденных императором внешнеполитических доктрин. Нессельроде, по сути, вел свою собственную дипломатическую игру, торгуя российскими интересами ради сохранения мифического баланса.

Я аккуратно сформировал выжимку из этих писем и оставил ее в папке с докладами по производству новых капсюлей. Николай обожал читать инженерные ведомости по ночам, вдали от чужих глаз. План сработал безукоризненно. На следующий же день император вызвал министра иностранных дел в свой кабинет. Никто не знал, о чем именно монарх беседовал с дипломатом за наглухо закрытыми створками, но эффект превзошел все ожидания.

Выйдя из кабинета, Нессельроде выглядел так, словно проглотил еловую шишку. Его вельможная надменность дала колоссальную трещину. С того самого дня любые разговоры о «безродных проходимцах» при дворе прекратились как по мановению волшебной палочки, а господа ревизоры забыли дорогу на Ижорский завод.

Я сидел в пустом кабинете, растирая лицо ладонями. Воздух казался спертым и пыльным. Мы победили, отстояв свое право развивать технологии, но внутри не осталось ни капли ликования. Только ноющая и выматывающая пустота. Я закрыл глаза, слушая, как за окном стучит по подоконнику холодный петербургский дождь. Выживать в этой придворной клоаке оказалось в сотню раз сложнее, чем создавать электромагнитные реле и плавить сталь из чугуна. И самое паршивое заключалось в том, что эта война никогда не закончится.

Императорский указ шуршал под пальцами Николая, словно сухие осенние листья. Он сидел за массивным столом из морёного дуба, раз за разом обмакивая гусиное перо в серебряную чернильницу. Звук царапающего по плотной бумаге пера резонировал в высоких сводах кабинета.

— Корпус инженеров, — пробормотал монарх, не поднимая головы. — Бесполезная, раздутая структура, где каждый суслик мнит себя агрономом. Хватит.

Он поставил размашистую подпись под документом, утверждающим создание Главного инженерного управления. Теперь вся техническая и строительная мысль империи замыкалась лично на нем. Никаких промежуточных инстанций, вороватых интендантов и вечно сомневающихся министров. Только прямой контроль. Я стоял у окна, наблюдая за серыми облаками над Невой, и чувствовал, как внутри разворачивается туго скрученная пружина удовлетворения.

Второй указ лег поверх первого. Михаил Михайлович Сперанский официально возглавил Второе отделение императорской канцелярии. Задачу ему поставили титаническую — кодификация законов и разгребание столетиями копившегося юридического мусора. Это был первый, еще робкий, но абсолютно открытый шаг к реальным реформам. Я смотрел на профиль Николая и понимал, что в этой маленькой кабинетной победе есть ощутимая доля моего труда. Мой прогрессорский «патч» работал, заставляя огромную неповоротливую систему со скрипом, но поворачиваться в нужную сторону.

Однако эйфория от подписанных бумаг улетучилась быстро, стоило мне вернуться в реальность наших цехов. Законы и указы — прекрасная вещь, но они не умеют крутить вентили паровых машин и рассчитывать баллистические траектории. Реформы делают люди. А людей катастрофически не хватало.

Я провел трое суток за составлением беспощадной, математически точной докладной записки. Назвал её без изысков: «О критической нехватке технических кадров». Я бросил эту пухлую папку на стол Николая с таким звуком, будто это был снаряд.

— Ваше Величество, у нас в стране инженеров меньше, чем французских поваров, — произнес я, опираясь руками о столешницу. — Большинство тех, кто носит этот чин, учились по книгам времен Очакова и покоренья Крыма. Каждый наш новый станок, каждая конвертерная плавка требуют специалистов, которых в природе просто не существует. Мы уперлись в потолок.

Николай пробежал глазами мои выкладки. Цифры говорили сами за себя: текущие учебные заведения выпускали крохи, да и те обладали лишь абстрактными теоретическими знаниями. Император отложил листы, резко поднялся и заложил руки за спину. Решение созрело в его голове практически мгновенно.

— Практическое инженерное училище при Ижорском заводе, — чеканя слоги, произнес он. — Сто студентов ежегодно. И принимать будем всех. Из любого сословия. Мещан, разночинцев, крестьян. Тех, у кого руки растут из нужного места, а не тех, у кого родословная длиннее Невского проспекта.

Скандал во дворце разразился поистине эпический. Аристократия задыхалась от возмущения, узнав, что государь вознамерился обучать сиволапых мужиков наравне с благородным юношеством. В кулуарах шептались о конце света и падении устоев. На одном из приемов какой-то престарелый сенатор рискнул высказать свое недовольство прямо в лицо монарху, брызгая слюной от праведного гнева.

— Пуля не спрашивает у неприятеля, из дворян ли он, когда пробивает ему лоб! — грохнул Николай на весь зал, заставив оркестр сбиться с ритма. — И токарный станок не интересуется у мастера, крестили ли его отца в Измайловском соборе! Мне нужны люди, способные строить мосты и лить металл, а не рассуждать о политесе!

Мне пришлось взвалить на себя три основных курса. Математика, сопромат и основы термодинамики. Мой рабочий день растянулся до шестнадцати часов. Горло постоянно пересыхало от лекций, мел въелся в кожу пальцев, смешавшись с заводской копотью. Спать приходилось урывками, прямо в кабинете, положив голову на чертежи.

До первого выпуска дотянули тридцать два человека. Отсев оказался зверским, но оставшиеся парни стоили целого полка. Семеро из них числились крестьянского звания. На церемонии вручения дипломов, пахнущих свежей типографской краской, Николай присутствовал лично. Он прошелся вдоль шеренги вытянувшихся по струнке выпускников, пожимая руку каждому. Когда пальцы императора стиснули ладонь высоченного, коренастого парня — сына крепостного тульского кузнеца, — по щекам молодого инженера покатились слезы. Он глотал их, продолжая смотреть прямо перед собой.

Этот прогресс вытягивал из меня жизненные соки с пугающей скоростью. Я поймал себя на мысли, что совершенно не помню, когда в последний раз спал дольше пяти часов кряду. Нервная система искрила. Пальцы мелко дрожали, когда я пытался зажечь спичку. Старый шрам на лице, оставленный рухнувшей балкой, теперь нестерпимо ныл перед малейшим изменением погоды, превращаясь в раскаленную проволоку под кожей.

Однажды вечером, когда я тупо пялился в очередную смету, дверь скрипнула. Кузьма молча вошел в кабинет, неся в руках большое мутное зеркало. Он прислонил его к стопке книг на моем столе и так же молча вышел. Я поднял взгляд. Оттуда на меня смотрел абсолютно незнакомый человек. Ввалившиеся, серые щеки, глубокие морщины вокруг рта и отчетливая серебристая седина на висках. Выглядел я на крепкий полтинник.