- Хотите спасти меня не только от сплетников, но и лишних калорий? – улыбаюсь, но цепкий взгляд бывшего военного адресован не мне, а чему-то происходящему за спиной.

Атмосфера в школьной столовой внезапно меняется – девочки и женщины восторженно ахают, парни хихикают и громко перешептываются. Обернувшись, каменею – в дверях Орлов с огромным букетом алых роз, которые я не люблю, но неизменно получаю на все праздники, потому что муж воспринимает только эти цветы. Девочкам он дарит розовые в знак нежности, теще – белые, а своей матери всегда какие-то необычные – лиловые, оранжевые, синие. Интересно, Оболенская в этом цветовом спектре какие заслужила?

Заметив меня, Володя приобретает вид кинозвезды на встрече с поклонниками – радостно машет, тянет голливудскую лыбу и летящей походкой окрыленного любовью спешит между столиками. Директрисе и компании он отвешивает легкий поклон и пожелание приятного аппетита, а я мелочно отмечаю, как недовольно надувается Ангелина, не получив личного приветствия. Взгляд мужа по любовнице проскальзывает, будто не замечая, хотя Оболенская чуть ли не привстает при виде кавалера с цветами. Но нет – эта показательная демонстрация любви не по ее душу.

Выдрессированный годами супружества организм требует вскочить, шагнуть навстречу супругу и благодарно принять дар, подтвердив при свидетелях искупление грехов и наше примирение. Но я вцепляюсь в пластиковый край стола и сижу, почти не шевелясь, пока Орлов не останавливается в двух шагах, распространяя вокруг себя аромат цветов и парфюма. Полфлакона на себя вылил, не иначе. Обычно делает так, если с вечера сильно перепил и пытается заглушить алкогольное амбре. Приглядываюсь — Володька действительно выглядит изрядно помятым – под глазами мешки, на щеках щетина дневной небритости, дорогого галстука нет, да и верхние две пуговицы рубашки расстегнуты. Тем, кто плохо знает моего мужа, облик может показаться нарочито небрежным и стильным, но я – та, кто каждое утро завязывала на его шее виндзорский узел и выслушивала рассуждения о непозволительной для руководителя небрежности – понимаю – ночью Орлов бухал, утром проспал, одевался в спешке и теперь сменил тактику с угроз на подхалимаж и заискивание. В школу с дорогим веником тоже приперся неспроста – знает, что на публике я не посмею закатить сцену, да и выглядеть для окружающих мужем мечты для него всегда было важнее, чем быть им на самом деле. Теперь я понимаю это, а еще совсем недавно бы растрогалась и уже прижимала к груди букет ненавистных колючих цветов.

- Какой сегодня праздник? – не могу заставить голос звучать уверенно. Присутствие мужа точно обнуляет все обретенное за минувший день. Он возвышается над столом – довлея, подчиняя своим авторитетом и властью. Володька чувствует мою слабость. Напряженная искусственная улыбка сменяется довольной, победной:

- Просто решил устроить любимой жене небольшой сюрприз. Да и есть что отметить: я подписал крупный госзаказ на три ледокола, — последнюю фразу произносит нарочито громко, чтобы услышали все. За учительским столом начинают перешептываться, а Михалыч громко хмыкает:

- Новый виток в освоении Арктики. Ледоколы пробьют льды, а розы растопят сердце.

На лице Орлова выступают желваки, но он ограничивается кратким негодующим взглядом, способным смутить любого из подчиненных, но почему-то вызывающим у бывшего десантника нахальную, почти провокационную ухмылку. От которой охвативший меня испуг внезапно отступает, а ступор проходит.

- Поздравляю. Роскошный букет.

- Смотрю, ты еще не обедала. Поедем в ресторан, там, мягко говоря, блюда поаппетитнее, — муж протягивает руку, а я остаюсь сидеть, хотя это выглядит все более вызывающим. На нас устремлены все взгляды обедающих – такого шоу школьная столовая еще не видала.

- У меня скоро ученик и гора отчетов. Придется обойтись без изысков. Но я рада за тебя и благодарна за приглашение.

Орлов сжимает букет так, что бедные цветы хрустят, чуть не ломаясь. Глаза темнеют от злости, губы бледнеют, напряженно изгибаясь. Но толпа свидетелей на руку и мне – при чужих Володя не позволит пострадать незапятнанной репутации идеального мужа и бизнесмена.

Конечно, я могу остаться сидеть, смотреть снизу вверх, как его корежит сдерживаемыми эмоциями, наслаждаться маленькой местью и краткой победой, но тоже не хочу выносить сор из избы, а семейный конфликт на всеобщее обозрение. Потому поднимаюсь, беру букет и даже выдерживаю нарочито затяжной поцелуй – правда, в подставленную щеку, но на людях, большая часть из которых несовершеннолетняя, это вполне укладывается в рамки приличий.

Розы впиваются шипами в ладонь, колются сквозь тонкий пластырь, отзываясь болью в свежей ране. Кто-то несмело аплодирует.

Орлов по-хозяйски стискивает меня в объятиях и шепчет на громкости, которую явно слышат все:

- Хорошего дня, родная. Увидимся дома.

Я закрываю глаза. Стою, не в силах пошевелится. Приторно-сладкий цветочный запах бьет в нос, прогоняя мысли, лишая последних нервов. Молюсь только, чтобы он быстрее ушел. Отпустил из властной хватки, в которой мне так привычно находится, но так тяжело дышать.

К счастью, спектакль закончен. Владимир уже на полпути к выходу, только у директорского стола задерживается, чтобы наградить комплиментами – всех, кроме Оболенской. И этот жест тоже должен произвести на меня впечатление. Ангелина разве что не лопается от негодования, прожигая злобным взглядом соперницу, стоящую с охапкой алых роз.

Муж покидает столовую одновременно со звонком на урок.

- Поставьте в учительской, — протягиваю букет Валентине Павловне. – У меня обострилась весенняя аллергия, боюсь, что буду чихать весь день.

Букет перекочевывает в руки директрисе. Та восторженно прижимает его к груди, погружая лицо в кроваво-красные лепестки:

- Какой мужчина! Настоящий кавалер! Повезло вам с мужем, Ольга Алексеевна. Всем бы такого хотелось, да, Ангелина? – подмигивает завучу, которая размешивает чай в стакане, так интенсивно стуча ложкой, точно пытается разбить стекло.

Но я не смотрю на коллег и не слушаю продолжение обсуждения достоинств Орлова. На автопилоте выхожу из столовой, поднимаюсь на третий этаж, захожу в свой кабинет и кидаюсь к окну распахивая. Сердце заходится частым ритмом, перед глазами темнеет, а сознание сжимает первобытным иррациональным страхом – меня накрывает паническая атака. Не справлюсь. Не выстою. Не смогу…

*

Разговоры и топот ног за дверью стихают – школьники расходятся на урок. Самообладание возвращается ровно настолько, чтобы сесть за стол и взять ручку в почти не дрожащие пальцы. Но покой мне сегодня не светит – в дверь стучат. Не громко, но четко и уверенно – точно не Оболенская, эта дамочка вломилась бы без стука, а секретарь и директор обычно не ждут ответа. Здесь же не открывают без спроса. Ученик?

Стук повторяется.

– Войдите.

На пороге Михалыч, в руках поднос, на нем – фарфоровая кружка (откуда он ее взял в школе?), из которой поднимается легкий пар, шоколадная конфета в золотой обертке и аккуратно прикрытое салфеткой блюдце.

– Вы не успели пообедать, – мужчина ставит поднос на край стола, избегая смотреть мне в глаза. Неужели смущен? При этом движения бывшего военного четкие, а голос ровный, почти без эмоций:

– Ромашка – для спокойствия. Шоколад – для настроения. Ну и пирожок с капустой, вы, кажется, только их из всей выпечки предпочитаете.

- Еще с зеленым луком люблю, но в школу такие не привозят, — этот жест заслуживает больше чем просто благодарность. Теплый, искренний, заботливый. Человеческий. Когда последний раз кто-то был ко мне настолько внимателен? Разве что Светка вчера, и мама в наши редкие встречи. Все Володькино ограничивалось: «Будешь чай? Налей и мне».

Бережно беру в руки чашку и вдыхаю аромат. Действительно, ромашка. Извел дидактический материал по ботанике или нашел в запасах медсестры?

– Вы сами заварили?

– Да. Чай – лучшее успокоительное из разрешенных в рабочее время, – завхоз стоит по стойке «смирно», но в уголке губ притаилась улыбка.