- У вас есть ленинградское эскимо? – спрашиваю, комментируя про себя: «нда уж, вспомнила! Уже и города такого нет!»

Пожилая продавщица улыбается понимающе:

- Вкуса из детства захотелось, да? Вот этот ближе всего к тому, что было в нашей советской юности.

Юности? На момент развала Союза мне было одиннадцать лет! Неужели я выгляжу настолько плохо? Но вместо возражения благодарно улыбаюсь и впиваюсь зубами в хрусткий темный шоколад, под которым ледяная молочная сладость. То, что надо!

Что там наказал профессор Аристов – провести день, как хочется именно мне? От суток осталась треть и есть время еще для одной встречи. По крайней мере, очень надеюсь, что годы молчания не разделили нас окончательно.

На этот номер я не звонила очень давно, только отправляла безликие поздравления с праздниками. На часах половина шестого. Уроки в школе давно закончились, и Светка, наверно уже добралась до дома.

Гудки идут так долго, что думаю прервать вызов, как вдруг, на излете минуты дозвона в трубке звучит:

— Олька? — хрипло, резко, не радостно, но обеспокоенно. И тут же следом, — ты в порядке?

- Да, — говорю в ответ, но тут же исправляюсь. – Нет. Совсем нет. Привет, Света.

И молчу, потому что разрываюсь от сотни вопросов и фраз, но не могу выбрать, что же сказать.

- Давно не виделись, — улыбаются на том конце, и я представляю подругу – неунывающую, жизнерадостную, какой она была много лет назад.

- Да… Лет шесть, наверно?

- Все десять. Последний раз, когда твоей старшей двенадцать исполнилось, помнишь? Праздновали в кафе на пляже, и все собрались купаться, потому что стояла жара, а купальники никто не захватил?

- Был очень жаркий сентябрь, — киваю, хотя подруга меня не видит.

- Ты же не ради приятных воспоминаний звонишь, спустя десять лет, — как всегда в точку и прямо в лоб. Света никогда не ходила вокруг да около и не щадила нервов, ни своих, ни чужих.

- Ты свободна сегодня? – не хочу рассказывать по телефону все, что произошло.

- Да, могу. Всего две лабораторные проверить, но до полночи я совершенно свободна, —от знакомого смешка екает сердце.

- Давай в кофейне у вокзала через полтора часа? У меня как раз электричка придет. Сможешь?

- Прискачу, загнав двух почтовых. Чокнутая, рыжая, в красном пальто – это на тот случай, если ты вдруг забыла, как я выгляжу.

- Ну что вы, Светлана Александровна, такое не забывается, — смеюсь в ответ.

— Просто приди, Олька, — и гудки завершают разговор.

*

Я захожу в кафе на несколько минут раньше, успеваю занять столик в углу, подальше от окна – не хочу привлекать внимание. Успеваю просмотреть меню, как дверь открывается и прохладный воздух приносит яркий вихрь, по имени Светлана Александровна Трофимова. Красное пальто. Короткие рыжие волосы. Такие же, как десять лет назад.

Подскакиваю и замираю, не решаясь шагнуть навстречу.

— Ольга.

Светка останавливается у стола, смотрит так, точно видит призрак.

— Света…

— Боже, ты выглядишь… — она не договаривает. Понятно без слов – постаревшей, сломленной, потерянной – успеваю найти десяток эпитетов, прежде чем подруга выдает:

- Такой худой! Владимир ограничил сухпаек?

- Не издевайся, я страшно набрала за последнее время, — хмыкаю смущенно, а подруга скидывает пальто на спинку стула и внезапно обнимает так сильно, точно хочет задушить:

- Ты так и не научилась принимать комплименты, старушка моя, — фыркает на ухо, а я вцепляюсь в Светкин джемпер дурацкой леопардовой расцветки и понимаю, как мне не хватало ее подколов и прямолинейной простоты.

- Я так рада тебя видеть, — говорю и чувствую, что слезы опять щиплют глаза и сбивают голос. За минувшие сутки я превратилась в слезоточивую размазню, хлюпающую носом по поводу и без.

Светка плюхается на стул, не сводя с меня внимательного взгляда:

- Ладно, вру. Выглядишь, словно тебя пережевали и выплюнули, сколько ночей не спала?

Та самая прямота, от которой то щеки горят, то сводит живот от смеха.

— Пока одну, но это только начало, — пытаюсь улыбкой смягчить неловкость.

— Кофе или что покрепче? — подруга уже делает знак официанту, точно знает меню наизусть.

- Нет. То есть да. Ты случайно не помнишь, что мы пили в той кофейне у Горьковской на углу?

- Я – «Лесной», с вишневым соком, ты – высококалорийное пойло под названием «Борджиа»* (название кофейных напитков из уже несуществующей сети кофеен «Идеальная чашка»), с твоей фигурой и сейчас можно жир с сахаром ложками есть, это мне на сладкое даже смотреть нельзя – задница сразу растет.

- По-моему ты не изменилась, — я честна. Тот же задор, напор и не сбиваемый слегка воинственный оптимизм.

- Мой гардероб считает иначе. Но есть версия, что коты освоили портновское дело и ночами ушивают наряды.

- Сколько их у тебя?

- Котов или лишних килограммов? – Светка усмехается, криво, одной левой половиной и меня накрывает ностальгией и дежавю. Сколько раз давным-давно мы так же сидели за столиком и обсуждали все на свете – от учебы и нарядов, до фильмов, книг и планов на жизнь? Кажется, это вечернее кафе на грани истерики было вшито в мой жизненный код задолго до Володькиной измены, потому как внезапно ощущаю – здесь и сейчас все правильно, так, как и должно быть, одобрено самой судьбой.

- Котов четыре плюс два инвалида на передержке, пока раны не залижут, и не подыщу им новый дом. Что будешь?

Официант замер рядом, ожидая заказ.

- У меня сегодня эксперимент – определиться какой именно кофе я люблю, — поясняю свою задумчивость.

- И как – успешно? – подруга выгибает бровь.

- Пятьдесят на пятьдесят. Сладкое и калорийное точно мимо, вероятно, тот поезд ушел безвозвратно. Капучино категорически отказано, потому что его любит муж. Эспрессо слишком крепко, а латте наоборот.

- Тогда давай по-простому. Американо с молоком и корицей пойдет?

Киваю, не успеваю остановить последующее:

- И две порции коньяка. Прозрение надо запивать крепким.

- Так очевидно, да?

- Ты звонишь сама впервые за десять лет и просишь о встрече. При этом за тобой нет извечного хвоста в виде законного супруга, и мобильный не разрывается тысячей сообщений от дорогого Володеньки, который то ли при смерти, то ли голоден до беспомощности, то ли, прости хосподи, обоссался и не может найти сухие портки.

Фыркаю, чуть не давясь уже принесенным кофе, и пугаю официанта внезапным громким смехом.

— Боже, как же я скучала по тебе, — шепчу сквозь смех и слезы.

- Так что стряслось в вашем идеальном концлагере? – Светка не скупится на меткие эпитеты.

- Застала его почти без штанов с Оболенской между ног, — щеки горят от стыда.

- Вот сучка крашенная! Заммэра оказался мелковат и нищеват, решила податься в высшую лигу?

- Кто ее поймет... Захожу в кабинет, а они прямо на столе…

- В школе? – Света аж перегибается через стол, отчего ее богатая грудь чуть не сворачивает бокалы с коньяком.

- Да ну тебя! На заводе в Вовкином царстве. Хотя в учительской это смотрелось бы зрелищнее.

- Херово. Теперь тебе не только нового мужа придется искать, но и новую работу, — замечает Трофимова и поднимает бокал:

- За крушение самой качественной иллюзии счастья, которую я когда-либо наблюдала в жизни!

- Не чокаясь,— бурчу под нос, пригубляя густой, обжигающий алкоголь. – Насчет нового мужа ты погорячилась – я еще не поняла, что делать со старым. Да и работа, думаешь, Геле есть до меня дело?

- Уверена. Такие чувствуют слабину и приходят добивать добычу. А ты, прости, не то чтобы крепкий орешек. Решила, что будешь делать дальше?

Неопределенно качаю головой и делаю еще один глоток. Светка оживляется:

- Слушай, Оль, а давай ко мне в деревню? Сейчас на предметников дефицит – возьмешь географию, зря, что ли пять лет училась? Плюс я тебе ставку психолога выбью. Классы у нас маленькие, не то что в городе, и ребята неизбалованные без понтов. Жить первое время у меня сможешь…