Как ни прискорбно было в этом сознаться, но пришлось подтвердить.

— Когда были последние месячные? — продолжала она заполнять медицинскую карту.

— Седьмого, кажется, — не сразу ответила я, вспоминая.

— Месячные регулярные?

— По-разному. В основном колеблются от двадцати восьми до тридцати четырёх дней и идут по восемь дней.

— Месячные болезненные?

— Да.

Пелагея Витальевна надела перчатки и подошла ко мне. Да, это не мужчина, но лежать в кресле без трусов с раздвинутыми ногами всё равно было стыдно.

— Поближе, пожалуйста, и руки на грудь положи, — доктор взяла мазок, а затем провела пальпацию.

— Ну, поздравляю тебя, срок три-четыре недели, — она сняла перчатки и уселась за стол, оставляя запись в направлении. — Результат анализа передадут в твоё отделение.

Пелагея Витальевна протянула мне медицинскую карту со своей отметкой. Очередной шок и разбитая надежда, что всё это неправда, добили меня. Чувствую, как кровь отлила от лица — мне вновь подурнело.

— Алёна, — окликнула меня Пелагея Витальевна, — муж есть? — ответ отрицательный. — Отец ребёнка может о вас позаботиться? — вновь — нет. — Рожать будешь или будем делать аборт? Имей ввиду, что первую беременность желательно сохранить.

«Ничего я не знаю! Я вообще не знаю, что будет со мной завтра, а тут ребёнок! Знали бы вы все, как он был зачат!» — всё это хотелось прокричать. Чтобы не спрашивали, не интересовались и вообще — оставили меня в покое!

— До свидания, — еле «проблеяла» я и на ватных ногах вышла за дверь, оседая рядом с Ларисой на стул.

— Ну что, всё нормально? Пелагея Витальевна тебе понравилась? Что она сказала? — ответом было молчание. Руки безвольно повисли, выронив бумагу. — Так-с, что тут у нас? Ого, да ты и впрямь у нас молодая мамочка! — воскликнула она, прочитав отметку на направлении.

Лариса вновь повела меня безучастную по просторным коридорам. Я ничего не замечала. В голове была только одна мысль: беременна, беременна от этого мерзавца и насильника!

Вернувшись к себе, я легла, укрывшись с головой. Думала, что, наверное, с ума сойду. Сколько ещё страдать? Мало мне несчастий, так ещё и ребёнок теперь.

Признаться, на одно мгновение, но я подумала об аборте. Смалодушничала. Однако всё же прогнала эту мысль — ребёнок ни в чём не виноват. Он не виноват, что у него такой отец.

С такими тяжкими думами я лежала до ночи, изображая спящую. И только, когда в отделении воцарились тишина и покой, я заплакала в полную силу. Душевная боль пронзала меня насквозь, было настолько плохо, что даже невыносимо.

Почти прошедший кашель вернулся с новой силой, никак не прекращаясь. Быть может, и, скорее всего, из-за рыданий. Они душили меня до тошноты, до рвоты, которая…

Осознав, что внутреннее содержимое готово вырваться наружу, я пулей побежала в туалет, затыкая рот ладонями, но не успела — меня вырвало в проходе.

Было горько, вонючие массы выходили не только через рот, но и через нос, обжигая слизистую. От вида собственной рвоты мне стало ещё хуже. Слабость резко накатилась, и я присела на корточки, согнувшись в три погибели.

— Алёна, тебе плохо? — спросила Лариса, которая осталась на ночное дежурство. Впрочем, всё было очевидно. — Я сейчас.

Девушка вернулась с чистым полотенцем, обтирая меня и давая пить тёплую воду с небольшим добавлением марганцовки.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

— Ничего, сейчас полегчает, — успокаивала она меня. — Всё будет хорошо.

Абсолютно обессиленную, Лариса довела меня до кровати и уложила, нежно накрыв дополнительным одеялом, потому как всё тело трясло, а сама ушла. Наверное, убирать за мной. Стыдно-то как!

Всё время нахождения в больнице я проводила время в одиночестве. Меня всё же перевели в палату на освободившееся место, но и там я держалась особняком. От нечего делать стала писать небольшие рассказики — так, мелкое баловство, но Лариса сказала, что у меня талант.

Да неужели?! Никогда так не считала. А вот подруга (теперь смело могу и её так называть) посоветовала зарегистрироваться на отечественном сайте фикрайтеров, где можно выкладывать своё творчество.

Я поначалу сильно сомневалась, а потом подумала — почему бы и нет? У неё был старенький планшет, который валялся дома за ненадобностью, так вот именно на нём и стала писать. Так называемых «лайков» получала немного, но это и не важно — если одному-двум читателям понравилось, то и замечательно.

С другой стороны, таким образом я уходила от своих мыслей в другую реальность, где всё хорошо. Оля сказала, что на днях меня выпишут — осознание этого приводило меня в неописуемый трепет: что будет потом, что меня ждёт, как буду дальше жить? Все эти мысли перемешивались и давили, поэтому пилюля «ухода в сказку» была необходима.

В палате находиться совершенно не хотелось, особенно в часы посещений, — в такое время всегда уходила к дальнему окну коридора. Не то, чтобы завидно, но душе было больно, да и просто не хотела, чтобы кто-либо видел слёзы.

— Я смотрю, к тебе никто не ходит — сирота стало быть?

Повернув голову, заметила довольно приятного мужчину преклонного возраста с пышными усами и глубокой лысиной, которая ничуть его не портила. Я его не то что часто, но встречала: пару раз в коридоре виделись, пару раз у физкабинета, впрочем, как и с любым другим пациентом нашего отделения. Он тоже держался особняком, но думается, что подходящей компании не было.

По виду он выглядел достаточно обеспеченным и явно деловым человеком — одни телефонные звонки чего стоили. Нет, при всех он не разговаривал, но те начальные фразы приветствия либо отчитывания или наставления говорили сами за себя. Насколько знала, лежал он в платной палате. Признаться, его обращение ко мне вызвало удивление.

— Нет, просто отец уехал, — врать не любила, но и говорить правду незнакомому человеку не хотелось.

— А я вот тоже один, — мужчина многозначительно вздохнул, давая понять, что не поверил мне, но прямо этого не высказывая. — Приходят друзья, знакомые, а вот родной внук совсем знать не хочет. А ведь я его, считай, сам воспитал. Отец его, мой сын, Бог ему судья, бросил и жену, и сына. Невестка почти сразу в аварию попала и скончалась. Так что внучок вырос на моих руках.

Мужчина кивал седой головой сам себе, облокотившись на подоконник и вглядываясь в мелкие снежинки за окном, что плавно опускались на карниз, припорашивая крошки для птичек. Медперсонал ругался на произвольную кормушку за окном, однако ничего поделать с этим не мог.

— Всё делал для этого охламона — образование дал, на ноги поставил, а он даже ни разу не навестил.

Вновь я слушала очередную историю очередного пожилого человека. Как бы не хотела, но уши ведь не заткнёшь? В отличие от бабских пересудов, его история трогала, и я искренне внимала горестным словам.

Как же порой иногда завидовала другим пациентам — каждый старался о чем-то поговорить, выговориться, одна я держала всё в себе! Половину истории прослушала, кивая изредка головой и давая понять, что вся внимание, а на самом деле мысли убегали в сторону.

У меня ли всё хорошо? Все думают, мол, молодая, красивая — забот-хлопот не знает! Ну да, ну да. Сердце не выдержало, и, уткнувшись лбом в окно, я сотряслась от рыданий.

— Дочка, да ты чего? — мужчина, что стоял на приличном расстоянии, подошёл ближе и положил мою голову себе на плечо, ласково похлопывая по спине. — Ну, поплачь, поплачь, милая.

Не знаю, как долго так стояли, благо за небольшим «оазисом» из крупных комнатных растений нас не было видно. Мужчина всё гладил голову незнакомой для него девушки, ничего не говоря. И только почувствовав, что я начала успокаиваться, вытер слёзы и взял за руку:

— Пойдём-ка ко мне. Я тебя чайком угощу с вареньем.

Невзирая на отрицание головой, мужчина буквально поволок меня в свою отдельную палату — просторную, с одной кроватью, плоским телевизором на стене, новым столом и стульями, в отличие от обшарпанных в других палатах, ну и отдельным санузлом, разумеется. Он усадил меня, а сам засуетился, ставя чайник и раскладывая по тарелочкам угощения.