Мы доходим до могилы, к которой несут гроб с Алексом. Мы движемся самыми последними в колонне из людей, потому что никто из нас не готов быть ближе. Наверное, мы все таким образом защищаем себя от того, чтобы не сломаться.
Беру одну из роз, которую протягивает мне Мирон, как важным и близким членам семьи, как и Роко с Дроном. Мы одни из первых бросим землю и положим цветок на могилу, но сразу вспоминаю кое о чём и хватаю ещё одну, а другую передаю Роко.
— Ты кладёшь за папу, а за Михаила, — бормочу я.
— Ты такая милая, — шепчет Роко и пихает меня локтем.
— Пошёл ты, — бубню я.
И опять начинаются слёзы, говорят слова прощания в то время, когда опускают гроб в землю. Я не в силах смотреть, это же уходит целая эпоха моей жизни, Михаила и папы. У каждого из нас было ограниченное время, чтобы узнать Алекса. И каждый узнал его по-своему. Да, между нами были разногласия. Да, мы ругались и угрожали друг другу. Да, он не был мне кем-то очень близким, но я уважаю его за то, что он боролся. Мы никогда не поймём, почему человек выбирает определённый путь борьбы, но главное, что он боролся и защищал тех, кого любил. И даже тех, кто был просто рядом, как Лейк, к примеру. Алекс мог не закрывать собой Лейк, а просто замереть, испугаться, забыть о ней. Но он моментально отреагировал, и да, я считаю, что именно тогда пуля остановилась прямо рядом с артерией, а пока он бежал, выламывал деревянные доски из окна и помогал Лейк скрыться, пуля разорвала артерию. И я бы могла…
Мои мысли обрываются, когда краем глаза я замечаю тень рядом с деревом слева в паре метров от того места, где мы стоим.
— Я сейчас вернусь, — быстро шепнув брату, иду в сторону дерева. Окидываю взглядом всё вокруг, но кроме чёрных машин и всё ещё подходящих к группе людей, никого нет. Никакой опасности больше. Но всё же кое-кто остался.
— Привет, — тихо говорю парню, прислонившемуся к дереву.
Он вздрагивает от неожиданности и, выпрямляясь, быстро вытирает слёзы с лица. Вся его поза становится более напряжённой и даже напуганной. И только сейчас я вижу в светлых серо-голубых глазах, похожих на грозное дождливое небо, страх. Страх того, что он снова отвергнут. Страх быть ненужным. Страх, оттого что его могут прогнать. Страх быть брошенным и никому не важным.
— Я ничего не делаю. Просто стою, — словно оправдываясь отвечает он. — Я просто стою.
— Эй, я же не осуждаю тебя. Я заметила тебя и решила подойти, чтобы…
— Да-да, — Павел закатывает глаза и кривится, — чтобы послать меня на хрен, потому что я не имею права находиться здесь. Но будет тебе известно, что я пытался, ясно? Я сделал всё, что было в моих силах, чтобы даже он выжил. И я старался. Я… старался, так что засунь свои слова себе в задницу, Раэлия. Отвали от меня. Я никого не трогал. Это не твоя территория, и ты не имеешь права… права меня прогонять. Я…
— Боже, Павел, — подхожу к нему ближе, когда его губы начинают трястись от эмоций, а глаза снова наполняются слезами. Сейчас я вижу перед собой маленького ранимого и забытого всеми ребёнка, который привык наблюдать издали за теми, кто его забыл.
— Я пытался… я же пытался… я не хотел, чтобы он умер, — бормочет Павел, а по его лицу скатываются крупные слёзы.
— Я знаю. И пришла для того, чтобы не обвинять тебя, а сказать, что ты им нужен. Сейчас, — протягиваю ему одну из роз, розу Михаила, — ты нужен своей семье, Павел.
— Они меня ненавидят. Если бы я… если бы… нужно было действовать иначе. Я же… я променял свою жизнь на их безопасность. Я пытался и я… я пытался, — он прижимает к себе свою сломанную руку и весь сжимается. Мне становится так жалко его, и я понимаю, о чём раньше говорил Михаил. Я понимаю, почему он поверил в него. Понимаю, почему он боролся за своего брата и доверял ему.
— Ты нас спас, Павел. Да, мы потеряли Алекса, но ты спас меня, Михаила, Роко и моего отца. Ты спас нас. Ты для нас герой. Ты для меня герой и для своего брата, своей семьи, и для нашей семьи тоже. Прекрати прятаться. Нет больше тех, кто запретит тебе быть рядом с твоей семьёй, Павел. А сейчас ты им нужен как никогда. Ты нуждаешься в них, а они в тебе. Михаила нет рядом с ними сегодня, но есть ты. Как ещё один Фролов, как ещё один сын, как ещё один мужчина и защитник. Поэтому рискни сейчас, пошли со мной и позволь себе вернуться домой, Павел. Тебя ждут, — касаюсь его загипсованной руки и вкладываю в его ладонь розу, а другой рукой беру его за здоровую руку.
— Пойдём, Павел. Пришло время вернуться домой. Пойдём, — тяну его за собой, и он поддаётся мне, хотя идёт немного за мной, словно прячется. И я понимаю его страх. Понимаю, почему он боится всего. Становится так безумно жалко его, что он один. Мы вместе, а он остался один, хотя именно Павел помогал нам. Он не должен был, но делал это для своего брата. Только ради Михаила, а не ради нас. Павел помогал брату защитить тех, кто был дорог его брату. И я считаю, что это честно и справедливо помочь Павлу соединиться со своей семьёй.
Ловлю взгляд Дрона, и он поддерживающе улыбается мне, пихает Роко, и брат охает, а затем тоже улыбается нам. Члены семьи подходят к могиле и бросают в неё землю, я пробираюсь мимо гостей, таща за собой Павла. И когда мы останавливаемся рядом с Джен, то Павел сильнее сжимает мою руку, а я выталкиваю его вперёд.
— Это Павел, — шепчу я за его спиной, поймав озадаченный и заплаканный взгляд Джен. Когда она осознаёт, кто стоит перед ней, то на секунду бледнеет, её губы беззвучно двигаются, и она прикладывает пальцы к сухим губам.
— Я… я… Павел. Я… мне очень жаль и я… пытался… я… мне так жаль, — по щекам Павла бегут слёзы. — Мне очень… очень жаль. Я… мне лучше уйти. Я не хотел… я…
— Сынок, — выдыхает Джен. — Господи, мой маленький мальчик.
Джен снова начинает рыдать во весь голос и падает на Павла, обнимая его. Павел одной рукой обхватывает свою маму и зарывается в её собранные волосы.
— Прости, что не спас его. Я пытался. Клянусь, что не хотел, чтобы он умер. Я…
— Мой сынок вернулся. Это мой сынок. Я знаю… я так рада… ты дома, Павел. Ты дома, — всхлипывая, произносит Джен и уводит Павла к семье.
Улыбаюсь сквозь слёзы, глядя на то, как она представляет его брату и сестре, постоянно касаясь Павла и цепляясь за него, а я поворачиваюсь к могиле Алекса.
— Они будут в порядке, — шепчу, набирая горсть земли и бросая на его гроб. — Покойся с миром. Теперь ты можешь отдохнуть.
Кладу розу рядом и ухожу. Думаю, что здесь моё время вышло. Пора вернуться к Михаилу.
Сев в машину, я еду в госпиталь. Если честно, то я уже ненавижу это место. Ненавижу, потому что здесь нам всегда больно. Вхожу в палату спящего Михаила и проверяю его, а потом направляюсь в душ, чтобы смыть с себя усталость и пыль кладбищенской земли. Тёплые капли попадают мне на лицо, и это словно вернуться обратно, когда по моим щекам без остановки текли слёзы.
Моё сердце разрывает от боли. Я не хочу никуда уходить. Хочу остаться здесь. Хочу найти своего отца и брата, и плевать, что от них ничего не осталось. Я должна… господи, не знаю, как мне жить дальше. Что я буду делать? Что я…
— Раэлия! — громкий крик врывается в моё сознание.
Я замираю и резко вскидываю голову.
— Пойдём, нам нужно в госпиталь, — шепчет Дрон.
— Нет, ты слышал? — хмурюсь и вырываюсь из рук Дрона и Деклана.
— Раэлия! Сюда! — крик повторяется, и этот голос мне знаком, но я не могу сейчас сообразить, чей это.
— Я должна вернуться. Меня зовут. Оттуда! — показываю окровавленным пальцем на горящий дом.
— Рэй, тебе кажется. Никто тебя не зовёт.
— Рэй, ты просто не в себе, потому что тебе больно. Это боль и горе. Это…
— Раэлия!
Я снова поворачиваюсь к особняку и иду туда, где огонь. Хромая, испытывая боль, я иду на зов.
— Рэй, чёрт возьми!
— Рэй, Михаил ждёт тебя! — кричит Дрон.
