— Боже мой, — в ужасе шепчет Дрон. — То есть… Мика ужинал в кругу трупов?

— Именно. И если это было постоянно на протяжении года, а помимо этого, психические травмы и страх, то понятно, почему Михаил оказался в психушке. Не знаю, что там происходило, но явно ничего хорошего, раз Михаил спокойно ел в кругу трупов, человечьего мяса и даже не кривился. Грег промыл ему мозги и запугал. У него была истерика, когда он очнулся и узнал меня. Он начал задыхаться от неё, а в глазах было столько страха. Помимо этого, на его ноге был закреплён датчик слежения. И когда я вынес его, то тело Михаила застряло от электрического разряда. Мне пришлось потратить время ещё и на то, чтобы снять это дерьмо с него. А также на нём был пояс верности, — Доминик трёт руками своё лицо.

Я слышу тихое оханье вокруг себя. А внутри меня омерзение. Я знал, что ничего хорошего там не происходило. С наклонностями Грега это было ожидаемо. И я просто защищал свою психику.

— Ты не мог прийти в себя, — подаёт голос мой отец. — Когда тебя освободили от этой чертовщины, осмотрел врач и сообщил нам, что следов насилия нет, то мы забрали тебя домой. Ты очнулся, но не разговаривал. Ты начал драться со мной. И… боже, ты был прытким и быстрым, уложил меня на лопатки, а потом побежал. Ты исчез, но мы не слышали, чтобы кто-то вышел из дома. Мы нашли тебя в подвале в углу. Ты сидел там, закрыв руками голову, и словно спал. Это было страшно. Ты не ел, не пил, не разговаривал. Ничего. Мы не могли позволить тебе умереть, да и Грега схватили. Поэтому мы отвезли тебя в психиатрическую клинику и оставили там. Я вернулся домой к семье, чтобы защитить их в случае чего. Ты провёл в клинике четыре месяца, затем ещё семь дома на домашнем обучении. Затем мы переехали, и ты пошёл в другую школу. Но это уже был не ты.

— Я уже стал другим, — шепчу я.

— Да, ты стал другим, Михаил. Ты ничего не помнил о Греге. И да, я не стану отрицать того, что мы вздохнули с облегчением. Ты легко принял своё новое имя и отзывался на него. Но когда тебя спрашивали о Греге, ты понятия не имел, кто это. Твоя психика не справилась, как сказали врачи. Она была сильно повреждена, и тебе давали препараты, чтобы успокоить тебя. Страх и боль просто заглушили твои воспоминания. Ты начал вести себя иначе. Перестал куда-то ходить, только дом и кружок танцев. Перестал любить то, что любил раньше. Ты начал это ненавидеть. И даже говорить стал иначе. Ты сосредоточился на учёбе, и девочек больше не было. Ты редко веселился, если только с нами. И мы приняли это, поддерживали тебя, решив, что так правильно, так тебе проще. Мы не хотели подавлять тебя, Михаил. Мы боялись сделать хуже и опасались того, что воспоминания вернутся и разрушат тебя. Ты явно пережил нечто очень страшное рядом с Грегом. То, о чём никогда не рассказывал нам. И то, что сломало тебя. Ты стал правильным, зачастую даже безразличным, спокойным и зацикленным на порядке и чистоте Мигелем.

— Я стал тем, кто никогда не привлечёт внимание такого, как Грег, — бормочу я. — Я боялся быть собой, потому что именно моя индивидуальность привлекла его. Я защитил себя таким образом.

— Да, сынок, да. И мы не хотели причинять тебе боль. Мы, может быть, неправильно поступали, и нужно было как-то вытаскивать тебя из раковины, но нам было очень страшно потерять тебя. Неизвестно, как бы развивались события, если бы ты не забыл всё, не провёл время в клинике и не лечился от своих панических атак, истерик и молчания. Прости нас, — папа снова вытирает слезу.

— Я ничего не говорил? — уточняю я.

— Нет. Ничего. С того момента, как тебя привёз Доминик и до момента, когда мы забрали тебя из клиники, ничего. Абсолютно ничего, казалось, что ты даже не дышал.

— Чёрт, — запускаю пальцы в волосы и жмурюсь. — Мне нужны эти воспоминания. Я должен вспомнить всё. Это важно для борьбы с ними. Если Грег меня учил и показывал свои секреты, то они нужны мне. Они… спасут нас.

— Ты вспоминаешь, когда слышишь нечто похожее из прошлого или же видишь это, верно? — хмурится Раэлия, и я киваю. — Так почему бы нам не поехать в этот дом или на то место, где он тебя держал? Ты…

— Нет, это может быть катастрофично для тебя, Михаил. Эти воспоминания разрушат тебя, — быстро говорит отец.

— Это не тебе решать. Прости, пап, но я взрослый, и эти воспоминания важны для меня. Я должен понять, почему остался с ним, почему я сбегал, и что говорил мне Грег. Я должен. Другого выхода у меня нет. Я не собираюсь снова забывать это или делать вид, что в моей жизни не было Грега. Это важно, понимаешь? Для меня это важно. Это часть меня, и я не боюсь разрушения. У меня есть человек, который поможет мне не сломаться, — я поднимаю руку Раэлии, за которую держусь. — Я смогу это пройти. Поэтому это отличная идея, и я готов к этому. Я согласен поехать туда и посмотреть, вернуться ли воспоминания. Доминик, ты же знаешь, где это место, да?

— Да, но я не уверен, что дом ещё есть, или в нём не живут другие люди. Я никогда туда не возвращался и понятия не имею, чей это дом теперь, после смерти Грега.

— А он принадлежал ему?

— Думаю, да. Точно не могу сказать, но думаю, да. Грег не любил аренду и не брал что-то взаймы. Он предпочитал забирать это и делать своим. У него был пунктик на это. Он всегда хотел обладать полностью вещью, а не только любоваться ей.

— Значит, дом принадлежит мне, — говорю я. — Это мой дом. Если Грег оставил мне всё, то и этот дом тоже. Но как получилось, что со мной никто не связался? Ведь, по идее, это наследство должно было перейти ко мне по закону?

— Потому что вряд ли тебя нашли бы, как Михаила Фролова. Ты умер для всех. Ты стал Мигелем Новаком. И, вероятно, поэтому с тобой никто не связался, у тебя было другое имя, — произносит Роко. — Но попробовать, и правда, можно. Мы поедем вместе с тобой. Так что ты там не будешь один.

— Хорошо, значит, решено. Мы поедем завтра с утра, — киваю я.

— Михаил, подумай сотню раз, прежде чем сделать это, — просит отец.

— Я подумал сотню раз, даже миллион раз. Я сделаю это. Пап, я отказался от вас, по какой-то причине. Я заботился о Павле и играл роль мужа грёбаного Грега. Ты серьёзно считаешь, что на всё это можно закрыть глаза? И это ещё одна возможность добраться до Павла. Я знал его. И если я вспомню наше с ним время, то смогу повлиять на него. Смогу достучаться до него и вернуть его в семью. Он не виноват в том, что его настроили против нас. Его растили на этой чёртовой идеологии Грега, и Павел не знает другого, но он хочет другого. Он не дурак. Думаешь, Павел просто так оставил альбом для матери? Нет. Просто так вколол мне наркотик, чтобы мы могли узнать, из чего он состоит? Нет. Павел даёт нам подсказки. Он даёт мне подсказки. Мне. Значит, внутри себя он помнит меня, помнит наше время и подсознательно тянется ко мне. Поэтому я попробую. Я буду пробовать постоянно и не сдамся. Не собираюсь опускать руки, пап. Я докопаюсь до истины и пойму, как обыграть всех и как использовать учения Грега против врагов. Если не я, то никто. Только я был ближе всех к Грегу. Только я. Поэтому не убеждай меня в том, что можно сделать вид, будто я снова грёбаный единорог в прекрасном мире фей. Нет. Я хочу вернуть себя себе, пап. Понятно?

— Понятно, — шепчет он. — Ладно. Я поговорил с Джен и передал ей альбом. Она до сих пор рыдает, но готова встретиться с Павлом. Мы могли бы… устроить ужин?

— Отлично. Тогда он состоится послезавтра. На нём будете вы с мамой и я с Раэлией. Больше никто. Иначе это напугает его. А завтра мы отправимся туда, где меня закопали. Но сейчас… — я отпускаю Раэлию и встаю, — мне нужно уехать на какое-то время, чтобы встретиться с Павлом.

— Михаил, я поеду с тобой, — Раэлия поднимается на ноги, но я качаю головой.

— Нет, ты останешься дома. Меня они не тронут, а тебя могут. И к тому же Павел будет не особо рад такой компании. Я вернусь, как только передам ему возможность стать частью нас. Я буду в порядке. А вы пока проложите маршрут к дому, изучите его и накопайте как можно больше информации о нём.