Мне всё же приходится выбраться из номера, чтобы прийти на встречу своих подписчиков. Да, их не так много. Но я улыбаюсь. Я умею играть счастье. А внутри всё разрывается от боли. Я смеюсь и показываю новые идеи. Подписываю открытки. Обещаю, что издам свою книгу уже очень скоро, хотя это всё чёртова ложь. Говорю им, что я самый счастливый человек, и у меня всё хорошо и прекрасная личная жизнь. Ложь. Ложь. Ложь. Я несчастна. Я зависима, и мне дурно. Мне настолько дурно, что меня постоянно тошнит и выворачивает наизнанку. И когда заканчивается встреча, мне просто хочется сдохнуть от усталости.

Возвращаюсь в отель и принимаю душ, собираю свои вещи, чтобы завтра днём поехать домой. Всё. Здесь я закончила. И, может быть, когда пройдёт время, и я окажусь дома, то буду в порядке. Ложь. Я знаю, что никогда не буду в порядке.

Ранним утром выхожу из номера, чтобы просто прогуляться, потому что всю ночь хотелось вскрыть себе вены. Я не спала. Я пыталась и даже выпила маленькую бутылочку водки. Нет, она не помогла, только сильнее разболелось всё. Чувство вины сильнее надавило изнутри и готово было разорвать меня к чертям.

Едва я выхожу в лобби, моё сердце начинает сходить с ума. Голова кружится сильнее, пульс настолько высок, что, кажется, я вот-вот упаду в обморок.

Нет. Нет. Нет.

— Лейк.

Боже мой. Ну зачем? Я же просила. Почему он здесь? Почему он не оставит меня в покое? Что ещё ему нужно от меня?

— Я просила больше не встречаться со мной, — стараюсь держать голос ледяным, когда подхожу к Доминику. А он, как всегда, прекрасен. Идеально скроенный костюм. Идеальный свет в глазах. Идеально уложенные волосы. Идеальный парфюм. Идеально начищенные туфли. Идеальные часы на его руке. Идеально выглаженная белая сорочка.

Господи. Он даже не знает, как мне больно смотреть на него, как невыносимо это делать.

— Какого хрена ты делаешь? — шипит он. — Я ещё мог понять, что тебе не хотелось, чтобы кто-то беспокоил тебя в больнице. Но здесь я имею право находиться, как и ты.

— Ох, ты решил снять номер для забав? В шесть утра? Видимо, у тебя совсем всё плохо, — хмыкаю я и обхожу его. — Желаю отлично повеселиться.

Доминик хватает меня за руку, и я вскрикиваю. Это больно. Его пальцы обжигают меня. Картинка начинает дребезжать перед моими глазами. Слышу вопросы о том, что случилось, пристаёт ли ко мне этот человек, но я падаю в бездну. Моё дыхание нарушается, боль в плече и груди просто невыносимая. В голове лишь одно желание, чтобы Рубен умер. Умер любым способом, даже самым примитивным. Он больше не должен жить. Никогда. Он сотворил столько ужасного, и я его поощряла. Я играла с ним. Такая дура. Я подставила Доминика и всю его семью. Я вижу только размытое пятно и слышу выстрел.

— Лейк. Лейк, куколка, давай приходи в себя. — Меня бьют по щекам, и я распахиваю глаза. Я кричу оттого, что вижу перед собой лицо Рубена. Он умер. Но его лицо начинает превращаться в другое лицо.

— Это я. Доминик. Всё в порядке. Это была просто паническая атака. Всё хорошо, — быстро говорит он, гладя меня по волосам. — Ты в порядке. Вот, выпей воды.

Он подносит к моим губам стакан, и я делаю пару глотков. Стыд затопляет всё моё тело. Я прихожу в себя, и становится ещё хуже. Мои панические атаки не были особо страшными. Просто они были. И вот снова. Я могу с ними жить. Могла, пока всё контролировала. Но сейчас я больше не хочу ничего контролировать. Я так устала от этой паршивой жизни.

— Всё хорошо. Мне уже лучше, — говорю я, отодвигаясь от Доминика. Я сижу на диване в фойе, ставлю стакан на стеклянный столик и делаю глубокий вдох. — Тебе не нужно было приходить. Я больше не хочу тебя видеть. Никого из твоей семьи. Я здесь закончила.

— А теперь посмотри на меня и скажи мне то же самое, глядя в глаза, — требует он.

Это легко на самом деле. Зачастую можно увидеть ложь в глазах, но если настроиться и видеть другого человека перед собой, то это легче лёгкого.

Поворачиваю голову и представляю Рубена. Я вижу его и ненавижу его до сих пор. Хотя это и убивает меня.

— Я. Не. Хочу. Тебя. Видеть. Никогда в своей жизни. Никогда. Между нами всё кончено, — чётко и сухо говорю я.

Доминик сглатывает и прикрывает глаза.

— Почему? Я хочу это обсудить. Что случилось? Панические атаки? Меня они не пугают. Моя дочь с ними живёт, и мы тоже справимся. Что?

Не хочу причинять ему боль. Я больше не могу причинять ему боль. Я уже достаточно сделала.

— Прости меня, но я не хочу, — честно отвечаю. — Не хочу. Просто хочу домой. Я хочу туда, где мне хорошо, Доминик. Мне не нужны отношения. Я собираюсь сконцентрироваться на своей жизни. Жизни только для себя. Я все эти годы жила лишь мыслями о мести. Хочу быть свободной от всего. Особенно от обязательств. Спасибо тебе за всё. Прощай, Доминик, береги себя.

Встаю и, не оглядываясь, ухожу. Любые мои слова причинили бы ему боль. Любые. Я сделала так, к чему он привык. Я бросила его. Ушла. Я снова доказала ему, что он не достоин быть любимым. Но это чёртова чушь. Я просто… боже, я не могу справиться с этим чувством стыда. Не могу.

К полудню я уже полностью собрала свои вещи, когда в номер раздаётся стук. Открываю дверь и удивлённо смотрю на Раэлию.

— Привет. Могу я войти?

— Эм… да, привет, — отхожу в сторону и пропускаю её.

— У меня задание. Папа сказал, что сегодня ты уезжаешь, а так как я не встаю раньше полудня, то ему пришлось меня разбудить, чтобы я успела поговорить с тобой. Короче, мне нужно, чтобы ты на камеру рассказала всё, что мы услышали, пока были в заложниках. Джеймса будут судить, Деклан его поймал, поэтому нам нужны доказательства его вины. Совет может счесть мои записи фальшивкой, но у нас есть ты. Я уже скачала всю информацию о твоём состоянии из больницы, Деклан так же будет нашим свидетелем. Сможешь?

— Да… да, без проблем. Мне просто нужно рассказать, что со мной случилось и то, что я слышала? — уточняю я.

— Ага.

Я киваю и сажусь в кресло, пока Раэлия достаёт камеру и садится напротив меня. Я начинаю рассказывать. Сухо. Без каких-либо эмоций. Рассказываю всё, что заметила, что услышала, и что конкретно говорил мне Рубен. Я называю имена, описываю места, где меня держали, и что было дальше.

— Достаточно? — спрашиваю я.

— Да, охуенно. Джеймсу пиздец, — улыбается Раэлия и бросает камеру в рюкзак.

— Надеюсь, что он заплатит за такое предательство, — говорю я с натянутой улыбкой.

— Ага. Ну, пока, хорошей дороги, — Раэлия направляется к двери, но потом оборачивается. Её взгляд может испугать, если бы я боялась, в принципе. Но она явно собирается сказать что-то очень жестокое мне. Я даже не удивлена. Она имеет на это право.

— Не бросай его, — выпаливает она, удерживая мой взгляд. — Не бросай отца. Я знаю, что он мудак, и прекрасно понимаю, как с ним сложно. Но… не надо так поступать с ним. Он не заслужил такого отношения от тебя. Отец был там, пока тебе делали операцию. Нервничал и места себе не находил. Он бежал со всех ног, чтобы ты не умерла у него на руках. Он… хм, влюблён в тебя. Если он этого тебе не сказал, то ты уже и так знаешь об этом. Он хотел на тебе жениться. Хотел, чтобы у него была семья. Точнее, чтобы… его любили. Не бросай папу. Ты нужна ему, и мы с Роко как-нибудь смиримся, что теперь ты тоже живёшь с нами. Энзо о тебе спрашивал. Он скучает. Не бросай его.

У меня сжимается горло от желания разрыдаться сейчас. Я пытаюсь бороться, стискивая кулаки.

— Это не мой дом, Раэлия. Между мной и твоим отцом был лишь секс. Нам было весело друг с другом, на этом всё. Господи, я младше тебя на год. О чём ты говоришь? У нас огромная разница в возрасте, и мне не нужны отношения. Он будет в порядке. Вы ему нужны, а не я. Доминик очень любит вас, своих детей, так что у вас тоже всё будет хорошо. Вы…

— Блять, какая же ты грёбаная трусиха, — выплёвывает Раэлия. — Ты говоришь мне всю эту херню и даже сама в неё не веришь. Я была на твоём месте, Лейк. Я тоже отталкивала Мигеля, пока не стало поздно. Он до сих пор продолжает бороться за жизнь, а за всё время наших отношений я лишь херню творила, пила, курила, подсела на наркотики, устраивала ему истерики. И он всё равно любил меня. Не важно, какой я была. Не важно, как сильно я его обижала, он любил меня до последнего. И ты тоже любишь моего отца. Не закрывают собой тех, кто им безразличен. Мигель меня закрыл собой. Но самое страшное, знаешь что? Он до сих пор не знает, что я люблю его. И, вероятно, я никогда не скажу ему этого. Ты тоже понятия не имеешь, что случится завтра. Моего отца могут убить, или ты умрёшь. И что? Смысл всего этого? Смысл того, что ты заслонила его собой? В смерти? Нет, суть в жизни. И ты поступаешь, как тупая сука, но я знаю, что ты довольно умная. Ты бросаешь его, как все эти бляди, которые лишь сосали из него кровь. Ты поступаешь так же, как моя мать. А она была дерьмом. За что? И эта жестокость не к папе, а к самой себе. За что ты себя наказываешь, отказываясь от лёгкого решения быть с моим отцом? И могу тебе сказать, что чувство вины сожрёт тебя. Оно сделает тебя безумной, как меня. Ты подсядешь на алкоголь, выпечку, наркотики и ещё какую-нибудь херню, но никогда не вырвешь изнутри эту любовь. Что бы с тобой ни происходило, она будет внутри. Будет. Нравится тебе или нет. Хочешь ты или нет. Только вот завтра уже может быть поздно. Слишком поздно, как в моём случае.